Биатлон. Мои крылья под прицелом

Глава 28 Двойной поцелуй

Мало-помалу кошмары сменились снами про дом. Милые братишки и сестрёнки окружили меня, заобнимали, зацеловали, а ээжа, моя родная бабушка, печально вздыхая:

— Йахэ, йахэ, — погладила меня по щеке и шепнула: — Тот, кто погиб, ещё не умер, Иляна. Он живёт в любящих сердцах. Умер тот, кто предал себя.

А потом я увидела… Эрсия. Принц холода стоял на башне, и его синие волосы трепал ветер. И у меня вдруг странно защемило в груди. Он был таким печальным и одиноким…

Мне всегда нравились жизнерадостные парни. Вон, Пашка умел и на гитаре сбацать, и на столе поплясать на руках. Я вообще люблю радость жизни. Мне трудно понять, как можно не хотеть жить. И всегда было бесконечно жаль людей с уставшими, грустными глазами. Например, маму. У мамы постоянно были глаза, словно у ослика Иа-Иа. Сколько помню, мама всегда была уставшей, даже до моего падения, а уж после несчастья и вовсе.

— Герлина, луна моя, улыбнись, мы всё выдержим, — говорил папа, но мама лишь смотрела на него с упрёком, и на её чёрные, точно бархатные, глаза наворачивались слёзы.

— Ты не понимаешь, — отвечала она с горечью. — Тебе всё легко. Ты ничего не понимаешь.

И вот сейчас Эрсий мне напомнил такого человека, одинокого, потерявшего вкус к жизни, её радость. И мне захотелось сказать ему: «Эй, ты посмотри, какая красота! Сколько внизу неба, сколько гор! А снег искрится, словно парча! Как вообще можно грустить, когда у тебя есть лыжи?». Я подошла и повернула его к себе.

Тёмные глаза, острые скулы, тонкий прямой нос, европейский, не наш. Не наша уютная пуговка между щёчек, а киль корабля, резко выступающий вперёд. И губы. Вы когда-нибудь обращали внимание, что калмыки всегда улыбаются? Нет? Даже когда люди степи печальны или злятся, они всё равно улыбаются! Уголки губ чуть вывернуты вверх, словно калмык всегда готов рассмеяться и пошутить. Обожаю эту деталь внешности моего народа.

А вот у Эрсия губы были совсем другими. Ровными, нижняя чуть шире, и уголки не загибались вверх. Но они всё же были очень красивыми. При общей бледности лица они ярко вишневели. И я как-то невольно потянулась и коснулась их губами, сама не понимая зачем. Закрыла глаза, наслаждаясь неожиданно мягкой нежностью, так по-особенному цепляющей в суровых мужчинах.

И почувствовала на талии крепкие руки.

Мне ответили. Горячо и требовательно. Раздвинули мои губы, коснулись верхней языком, и меня вдруг обдало жаром. Я обвила шею Эрсия руками и принялась целоваться с такой страстью, как, мне кажется, не целовалась даже с Пашей.

Открыла глаза и отпрянула.

Кубарем скатилась с кровати, отпрыгнула в сторону.

— Ты… чего? — просипела, голоса не хватило даже на шёпот. — С ума сошёл?

Аратэ так же обалдело смотрел на меня. Потом наклонился, поднял с пола упавшее одеяло и накинул на нижнюю часть туловища. Ту самую, которая стояла торчком. А я вспомнила, что стою перед ним в трусах и топике.

— А ты?

— Я спала.

— Я тоже.

— Мне приснился не ты.

— Мне тоже.

Мы ещё позависали, хлопая друг на друга глазами. Аратэ выглядел как-то… растеряно. Непривычно для лепрекона. Потом рыжик встал с другой стороны кровати и, бросив:

— Я в душ, — исчез за дверью.

А я села на постель, потрясённая до глубины сердца.

Ладно, с Аратэ всё понятно. Бывает. Ну мало ли… Ему, наверное, Росинда снилась. Здесь всё ясно. Пусть он и лепрекон, но молодой же парень, утренняя эрекция. Даже странно, что раньше мы спали рядышком без вот таких вот конфузов. Но я-то? Нет, меня не смутило, что мне приснился плотский сон. В конце концов, я тоже молодая девушка, и уже четыре года не удовлетворённая в естественных потребностях организма. И я бы, в конце концов, только посмеялась над ситуацией, если бы…

… мне приснился Пашка.

Вот это было бы естественно. Но какого шулмуса мне приснился Эрсий? Жар залил мои щёки, и я прижала к ним ладони, чтобы охладить. Позор-то какой! Чужие женихи — табу.

— Так, Иляна, упала-отжалась, — шепнула я себе.

Поднялась, натянула трико и футболку и ожесточённо занялась утренней зарядкой. После энергичных взмахов, приседаний, пистолетика, отжиманий и всего того бэкграунда, которым я всё ещё владела, стало полегче. И я перестала размышлять о странном поцелуе, куда сильнее меня волновало, что в теле до сих пор ощущалась слабость. Моё состояние будто откатилось почти к тому, что было до того, как я выпила пресловутый глинтвейн. Не совсем, но…

Аратэ вышел из душа, замотав бёдра одним полотенцем и ожесточённо вытирая волосы другим. Остановился, глядя, как я пытаюсь ходить на руках, задрав ноги вверх. Хмыкнул. И то ли от вида довольной рожи парня, с которым мы несколько минут назад целовались, то ли от банальной усталости, моя дрожащая рука подкосилась, и я рухнула на пол.

— Ты так шею себе свернёшь, — заметил лепрекон, прочищая ухо от воды.

— Может быть, — я села, упёршись руками в пол позади. — А может, верну себе былую форму. Мы же появимся в тот же миг, как ушли, да? У меня есть предложение к команде, хотелось бы успеть обсудить его до уроков.

Наклонилась и принялась массировать пальцы на ногах.

— Слушай, пыжик, вот этот поцелуй… ты не воспринимай его всерьёз, о'кей?

Что? В смысле: о'кей?

— Конечно, нет. Забыли. Я тебе его прощу, если ты мне ответишь на один вопрос.

Аратэ хмыкнул, запрыгнул на постель и закинул руки за голову.

— Задавай. А потом я тебе тоже задам и тоже тебя торжественно прощу.

Шельмец. Но я уже начала привыкать, кажется.

— Я пришла из другого мира. У нас множество народов, языков и наречий. Уверена, у вас тоже. Тогда почему я вас понимаю? Более того, почему ты говоришь на… сленге? Ну то есть, используешь какие-то такие словечки моего мира, которые вряд ли распространены у вас.

— М-м… а самой не сообразить?

— Нет.

— Переводчик. Прежде чем тащить тебя сюда, магистр Литасий вживил в тебя переводчика, тот проник в мозг и переводит всё, что мы говорим, тем языком, к которому ты привыкла. Чтобы ты понимала, мозг мыслит образами, переводчик считывает образы, эмоции, реакции, и дальше дело техники. Вот, наоборот, у него не так хорошо получается. Ты говоришь на нашем языке, но говоришь с сильным и довольно-таки забавным акцентом.

— Хорошо, а… в реальности магистр Литасий разговаривает нормально или… странно?

Лепрекон удивлённо покосился на меня.

— Если ты отвернёшься, я оденусь. Если нет, тоже оденусь, но… сама понимаешь. Мне-то наплевать, а вот тебе…

Я отвернулась.

— А что не так с речью магистра Литасия? — уточнил Аратэ.

— Он неправильно строит предложения.

Лепрекон промолчал. Я услышала шуршание, стук пяток по полу, «вжух» молнии и задумчивое:

— Можешь поворачиваться.

Обернулась. Лепрекон всовывал руки в широкие рукава рубашки.

— Магистр Литасий правильно строит предложения, — наконец возразил парень, застегнув последнюю пуговицу. — Но я поразмышлял, почему ты можешь слышать его не так. Скажи, вы же сначала встретились в твоём мире?

— Да.

— И там разговаривали на твоём языке?

— Да.

— Ну вот в этом и причина. Ты слышишь магистра так, как услышала изначально. Повторюсь, переводчик подстраивается под тебя саму. А ты готова к неправильной речи, у тебя вот такой образ уже сложился. Ну и… переводчик переводит соответственно ожиданию.

Я задумалась. Звучало логично. Если уж переводчик заставлял Аратэ выдавать что-то вроде «о'кей», «глинтвейн» и так далее, то почему бы ему и Литасия не переводить вот так? Мне вспомнилась белая змейка, и я невольно вздрогнула при мысли, что она до сих пор где-то во мне.

— Напиши что-нибудь, — попросила я.

Артэ поднял медные брови:

— Зачем?

— Просто напиши. Что угодно, только не говори что.

Он пожал плечами. К этому моменту лепрекон уже обулся, и даже неизменная чёрная курточка-жакет была на нём. Парень подошёл к столу, взял лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу и мелким убористым почерком начертал пару строк. Я заглянула. Буквы были мне незнакомы и напоминали то иероглифы, то ли руны, нечто среднее. Значит, читать переводчик не умеет.

— Можешь научить меня читать по вашему?

— Зачем?

Затем, что только так я могу узнать настоящий язык и понять, что мне говорят, без переводчика. По буквам. По слогам. Ну хотя бы как-то. Это я и объяснила союзнику.

— Я подумаю. Пока что ты мне должна ответ. Кого ты целовала во сне?

— А… зачем это тебе?

— Просто так. Неважно, ты мне должна.

— Я в душ, — пискнула я и слиняла.

Вымыла голову, натёрлась душистым мылом, смыла его, нанесла какой-то ароматный крем. Потёрла пяточки пемзой или чем-то вроде неё ярко-зелёного цвета. Нанесла на волосы маску и подождала, пока та впитается…

Одним словом, я очень-очень надеялась, что, когда выйду, соскучившийся Аратэ уже слиняет, дав мне возможность ещё немножечко времени — целую вечность — поразмышлять, как ответить ему так, чтобы и слово сдержать и… не ответить.

Но первое, что меня встретило — вопросительный прямой взгляд парня, развалившегося в кресле напротив двери.

— Обещай, что никому не расскажешь, — пробормотала я, прижав ладони к щекам.

Горят, заразы!

Взгляд Аратэ из вопросительно стал любопытным. Лепрекон колебался недолго.

— Ну… я ничего не должен тебе обещать…

— Пожалуйста.

— Так и быть, обещаю.

— Принц Эрсий, — выдохнула я обречённо.

Всё равно ведь деваться некуда. Аратэ присвистнул:

— Вот это тебя штырит, детка! Лучше выбрось из головы, там всё безнадёжно. Во-первых, он принц, а ты… червячок для него. Даже не думай, что его милосердное отношение что-то иное значит. Во-вторых, Эрсий — тёмный принц, у них вообще сердца нет в наличии. В-третьих, лучше не переходи Валери дорогу. Настоятельно не рекомендую.

— Знаю, — процедила я, прошла на кухню, открыла холодильник и достала йогурт.

— Подожди, — Аратэ догнал и отобрал у меня бутылочку. — Вчера ты немного подвернулась под звуки сладкого голоса банши. Давай-ка это поправим.

И он бросил в йогурт маленький изумрудик, а потом протянул мне. Я выпила и тотчас почувствовала силу, заструившуюся по жилам.

— Третий раз нельзя, — предупредил лепрекон. — Третий раз тебя убьёт. И, пыжик, напрасно ты подточила ту силу, которую получила, выпив жизнетвор в первый раз. Но, увы, это не обратимо.

ПРИМЧАНИЯ

*йахэ-йахэ — что вроде вздоха печального у калмыков

*шулмус — один из видов злых духов, в которых верили калмыки