Биатлон. Мои крылья под прицелом

Глава 37 Признание лепрекона

И мы всё рассказали. Ну как «мы»… Сухой перст Мёртвого бога тыкал длинным кривым чёрным ногтем в сторону очередного «докладчика», и тот продолжал.

Начал Эрсий. Он успел доложить Темнейшему, как я стала невестой дракона, как Пушистик украл меня с прогулки, а команда отправилась спасать, а после Валери срывающимся голосом заявила:

— Это из-за неё. Из-за Иляны. Когда мы заманили одержимого дракона в ловушку, лепрекон набросил золотую сеть, принц подхватил нити эмоций, а я запела, тхаргица освободила безумца. И тот, конечно, снова её схватил. Я пыталась убедить других: так тому и быть, она сделала свой выбор, но принц Эрсий…

Тут палец чиркнул в сторону Росинды, и несчастная девушка, явно умирающая от ужаса, пищащим голоском принялась повествовать дальше о том, как мы оказались на границе Лета. О бое, а точнее, геноциде Мёртвому богу поведал уже Харлак. Он рассказал, как они с Эрсием и Валери увидели проплешину среди крон деревьев, как Аратэ пообещал подать знак золотом, как ребята, подкравшись к нашей бедствующей группе, наблюдали за эльфами, а потом, когда Мор зазолотел, атаковали…

— Вы убили светлых эльфов? — бесстрастно уточнил Мёртвый бог.

— Всех до одного, Темнейший, — хрипло ответил Эрсий, уже вернувший молодость.

Однако подобная встряска не прошла даром для организма, я видела пот, обильно струящийся по вискам принца, под синими глазами пролегли синие тени, а нос побелел.

— Вы вторглись на чужие земли. Нарушили договор о мире между Зимним и Летним двором. И, предательски напав на исполняющих долг пограничников на заставе, вырезали их? Что ты скажешь в оправдание преступников, сын золота?

Аратэ обернулся к богу, прижал растопыренную пятерню к бархатной курточке и склонил голову.

— Лишь одно, — ответил очень почтительно. — Если нет свидетелей преступления, нет и самого преступления.

Вот же… бесстрашный какой! Однако к моему удивлению, Мёртвый бог согласился:

— Мудрое замечание.

Зал погрузился в тишину. Темнейший размышлял, мы ждали.

— Иляна, дочь далёкого племени, — наконец заговорил Повелитель костей, и я вздрогнула от неожиданности, — эта девица обвиняет тебя в том, что неприятности на границе случились по твоей вине. Чем ответишь? Обвинение тяжёлое. Если виновна ты, нить твоей жизни оборвётся. Если ты безвинна, жизни лишится обвинительница. Подумай, прежде чем отвечать.

Что⁈

Я оглянулась на Литасия. Тот будто в каменного истукана превратился. Посмотрела на сокомандников. Росинда уставилась на меня с ужасом, Харлак не поднимал глаз, Валери, белая как мел, застыла, глядя прямо перед собой, а Эрсий… Эрсий поджимал губы и щурился, ноздри его гневно раздувались.

Но как же…

Оглушённая всем происходящим, я метнула панический взгляд на лепрекона, по-прежнему стоявшего между коленопреклонёнными нами и Мёртвым богом.

«Что делать⁈» — вопил мой взгляд.

Аратэ улыбнулся и… подмигнул. От этого движения лицо его перекосило. Видно было, что рыжик тоже боится, но пытается справиться с естественным ужасом.

— Темнейший Повелитель, — начал было Эрсий, однако Мёртвый бог поднял палец, и принц резко замолчал:

— Слово есть лишь у Иляны.

Я снова посмотрела на Валери. Лицо её словно закаменело, превратившись в гордую маску. Кажется, банши была уверена в том, что я скажу.

«Это бред», — мысленно шепнула я себе. Закрыла глаза и вспомнила ээжу. Мою милую ээжу с мягкими руками, пахнувшими луком. Вспомнила, как летом мы приезжали хотя бы на несколько дней в её домик за чертой Элисты. Как она, собрав утром спелые помидоры, несла угощать внуков. Или клубнику. Клубника в Калмыкии такая сладкая-сладкая! И как-то сразу вдруг осозналось, что я совсем забыла совершить дееж — поставить мёртвым сладости и угощения. А бабушка наверняка — нет.

«Если человек прожил жизнь хорошо, он не умрёт, — любила повторять она. — Пока человека любят, он жив». У неё словно было две семьи: живая и мёртвая. Она знала их всех, своих троюродных и пятиюродных сестёр и братьев, тёть и дядь в седьмом колене, прапрабабушек и прапрадедушек времён, наверное, до Чингисхана. А потому и поминальные её молитвы затягивались. Альману всегда это сердило, ведь нам приходилось ждать, и моя маленькая сестрёнка, не выдержав, начинала канючить: «Почему так долго?», а бабушка, чуть смутившись, ласково отвечала: «Так ведь каждый из них доброго слова ждёт. Кто же, кроме нас, его скажет?».

«И мне скажи доброе слово, ээжа», — подумала я и почувствовала, словно сердце взяли в тёплые ладони, и мерзкий, липкий страх растаял.

Я поднялась с колен.

— Виновата я, Темнейший. Если бы не я, никто бы не пересёк границы.

— Смелая? — поинтересовался Мёртвый бог, и в его тихом голосе я расслышала что-то вроде презрения. — Или глупая? Знаешь ли ты, как происходят казни при моём дворе? Сначала с тебя снимут кожу, а потом крысы очистят кости. У меня как раз на Южное крыло не хватило украшений.

Вздрогнув, я обхватила себя руками.

«Смерть бывает лишь раз в жизни, — подумала мятежно. — Даже долгая и мучительная — лишь раз». Мы, калмыки, очень и очень упрямый народ.

— Виновата я, Темнейший, — повторила, чуть выдвинув вперёд челюсть, чтобы та не дрожала.

— Ты сказал, накажешь виновного, сын золота, — мягко напомнил Мёртвый бог, шевельнул пальцем, и мантикора на шахматной доске — вместо ферзя — пересекла поле квадратиков и сделала шах королю.

Я вдруг с тоской подумала, что Арсланг не единожды предлагал научить меня играть в шахматы. Брат очень любил эту игру и мог часами созерцать доску, размышляя над следующим ходом. Но я, как и семилетний Зурган, выбирала более подвижные развлечения. Эх, если бы… Сейчас бы я предложила Темнейшему Садисту сыграть на мою жизнь, а потом, как в фильмах, победила бы его и…

Однако я играла плохо, а команда, потрясённая, молчала.

— Темнейший, позволь… — вдруг начал Эрсий, но тут внезапно огромное витражное окно распахнулось, в него влетел гигантский лебедь, и я так и не узнала, о чём принц хотел попросить дозволения говорить.

Между крыльев птицы стоял человек в светлых, развевающихся одеждах. Человек с длинными-длинными вьющимися волосами, золотой фатой струящимися на ветру. Женщина. Во лбу её горела звезда.

Мёртвый бог махнул рукой, и мы все встали с колен.

— Приветствую тебя, Темнейший владыка, — звучным голосом произнесла гостя и стремительным шагом направилась к трону.

Серебряные волосы расступались перед ней.

— И тебе тьмы, Светлая Владычица, — отозвался Мёртвый бог. — С чем явилось Лето Зиме?

— Возмездия, — коротко провозгласила та. — Жажду возмездия. Смерть за смерть. Жизнь за жизнь. Твои люди вторглись через границу, напали на моих и убили их.

— Скорбные вести принесла ты, Повелительница тепла. Ужасаюсь с тобою вместе. Но есть ли у тебя доказательства, что то были мои люди?

Я едва успела зажмуриться: вокруг Повелительницы лета полыхнуло ослепительное сияние.

— А кто ещё? — прошипела она вне себя от гнева.

Хорошо ещё, что мы стояли на расстоянии пятнадцати шагов от места, где она остановилась, потому что несчастная серебряная борода владыки тьмы тотчас обуглилась в радиусе метров трёх, и лёд, оплавляясь, превратился под туфельками взбешённой женщины в лужу.

— Не лги мне, Балор! — загремело под высокими сводами, и красивые сосульки, свисавшие с арок, бриллиантовыми копьями рухнули вниз. — У Лета нет иных врагов, кроме зимы. Не было. Нет. И не будет. Или скажешь, мои люди сами себе перерезали горло?

Она запахнулась в сверкающий молниями лазурный плащ с длинным-длинным шлейфом, закрывшим пол почти до самого окна.

— Ты искал войны, владыка смерти? Что ж. Ты нашёл её!

— Остынь, Айне, — прошептал Мёртвый бог.

В зале ощутимо похолодало. Это было точь-в-точь как в сильный мороз у костра — лицо жгло жаром, выедая глаза, а спина содрогалась от холода. И тут Темнейший начал подниматься. Он не вставал, а точно вырастал из трона-ложа. Я почти умерла от ужаса, как вдруг чей-то голос разрезал напряжение, зазвенев:

— Пресветлая госпожа! Карай лишь виновного. Я знаю, кто мог убить твоих людей.

Аратэ? Я уставилась на рыжика в полнейшем изумлении. Повелительница лета тоже пронзила лепрекона бешеным взглядом. Тот не стал дожидаться вопроса:

— Ты сказала правду, о, владычица. Думаю, твои воины сами себя лишили жизни.

Ох, степь великая…

Айне шагнула к лепрекону, и тот невольно заслонил локтем лицо, отворачиваясь от жара.

— Ты смеешь лгать мне, ничтожество⁈

Аратэ упал на колени.

— Но не по своей воле, — продолжил, захрипев. — Кукольник. Это сделал магистр кукол. Он управлял ими, как куклами. Знает ли благословенная, что под его предательским ударом пали две академии Сумеречного леса, а сын короля страны Прекрасной был захвачен в плен?

Повелительница остановилась. Жар спал, хотя всё ещё было горячо.

— Принц Юлиарн в плену у магистра кукол? — изумлённо переспросила прекрасная дева.

— Нет. Не наследник. Другой, — кротко ответил Аратэ.

Теперь я могла рассмотреть волшебницу. Она была куда выше меня ростом, раза в полтора точно, если не в два. Прекрасна как статуя, выполненная великим мастером античности. Настолько прекрасна, что даже отвратительна — ни малейшего изъяна. И кожа цвета утренней зари, и локоны витые, вспыхивающие светлым золотом, и губы алые, как кровь, и глаза… нет, не голубые — насыщенно-зелёные, словно майский лес.

— Поклянись, что говоришь правду, — потребовала Айне задумчиво.

Она успокаивалась, градус накала падал.

— Клянусь всем своим золотом, что говорю правду, как слышал её: Кукольник захватил две академии и сына короля страны Прекрасной. Владычица лета, рассуди пресветлым разумом своим: есть ли смысл Повелителю мрака убивать нескольких твоих подданных, а потом бежать? Если бы Владыка хотел войны, его войска уже двигались бы к Благому двору. А если нет, так зачем было напрасно гневать тебя, о, госпожа?

Мёртвый бог, вновь опустившийся на ложе, тихо добавил:

— Я не отдавал приказа никому из моих людей пересечь реку Весну.

— Но Кукольник… — Айне задумалась и процедила недовольно: — Что ж, я проверю. И если это всё ложь…

— Сыграем? — предложил владыка тьмы.

Ковёр серебристых волос выгнулся, образуя второе ложе. Уже почти успокоившаяся повелительница Благого двора пальчиками расправила тогу и опустилась на ложе, принимая приглашение. Шахматные фигурки, те, что лежали на столике, живо вскочили, занимая свои места. Те, что были на поле, просто разбежались по нужным клеткам.

Нас, кажется, отпускать не планировали.

Какое-то время два божественных игрока молча ходили, потом кратко сообщали что-то вроде «твоя пешка съедена», и волк действительно пожирал несчастную феечку, ляпая кровью на чёрную или белую опустевшую клетку. Но наконец Айне пробормотала:

— Если две академии пали, а принц Иштефан, магистр третьей, захвачен… Академия кукол тоже не участвует… Что будет с турниром? Две команды это… мало. Скучно.

— Повысим ставки, — ровным усталым голосом предложил Мёртвый бог, и дракон по мановению чёрного ногтя обрушил ярость на белого волка владычицы. — Проигравшие будут подарены победителю.

— И зачем мне твои тёмные фейри при Светлом дворе? — Айне пожала покатыми красивыми плечами.

— Как пожелаешь. Мне же светлые пригодятся: у меня заканчиваются шахматные фигурки.

Я вздрогнула, вгляделась и едва не завопила от ужаса: они и правда были живыми. Когда мантикора, распахнув клыкастую пасть, отхватила бедной фее плечо, крохотное личико той исказилось от боли, а рот распахнулся в безмолвном крике.

Нет! Нет, так нель…

Росинда крепко обхватила меня руками, удерживая.

— Что ж. Да будет так. Две команды, а цена проигрыша — свобода, — невозмутимо отозвалась Айне.

Мёртвый бог кивнул, махнул, окно распахнулось, плотный поток ветра подхватил нас и вышвырнул наружу. И мы вновь оказались на ледяной пристани.

— Но так нельзя! — закричала я. — Они живые! Шахматные фигурки живые!

Росинда, всё ещё обнимающая меня и дрожавшая, как былинка на ветру, прошептала на ухо:

— Замолчи. Пожалуйста. Их уже не спасти.

Потом тихонько запела в моё ухо свои морские песни, и на меня нахлынула апатия, сковавшая тело. Роана взяла мою руку и увлекла за собой, помогла взобраться на своего дракона, раздвинула седло и закрепила мои ноги в стременах.

— А как же Фиалка? — прошептала я и тут же забыла обо всём.

Тонкие, но крепкие руки обхватили мой живот, ветер ударил в лицо. «Мы были обречены, но сбежали от смерти… неминуемой смерти», — думала я, но не чувствовала ничего. Совсем ничего. Только какую-то замороженную усталость.