Биатлон. Мои крылья под прицелом

Эпилог

Утром приехали чёрные, будто лакированные, автомобили, из которых вышли люди в пижаках и тёмных очках — лепреконы из банка, в котором работал Аратэ, с дарами и выкупом. Все они были разной степени рыжины, но мой жених выделялся почти огненно-золотой шевелюрой даже среди них. Ээжа чинно приняла темноногого блеющего барана, Арсланг и мои двоюродные-троюродные братья помогли разгрузить ящики спиртного, следом пошли корзины, перевязанные лентами и цветами. Все они почти рвались от тяжести разнообразных сладостей, фруктов и разной вкуснятины, вроде варёной баранины — махана.

Если лепреконы и удивлялись традиции выкупать невесту вкуняшками, то вида не подавали: только краснели, потели и вытирали белоснежными платками шеи. Мои родные торжественно вручили им шёлковые хадаки — узкие платки. Это давняя традиция, помогающая среди сотен гостей понимать, кто со стороны жениха, а кто — со стороны невесты. Ведь на свадьбу приезжают не только ближайшие родственники: двоюродные, троюродные тётки, дядьки, дедушки, бабушки, братья и сёстры, но и их многочисленные семьи. И вообще, чем больше друзей, тем богаче свадьба, чем богаче свадьба — тем сытнее и радостнее будет жизнь молодых.

Началась свадьба невесты.

Сначала она проходила у нас во дворе, моей подружкой была Альмана, а дружкой Аратэ — Арсланг. Вообще-то, мой брат не должен был быть в числе гостей жениха, но рыжик заявил, что в этом мире Арс — его самый близких друг, а других попросту нет. Ну и мы решили в чём-то нарушить традиции.

— А молоко? — заволновалась вдруг ээжа.

Оказалось, что стороны жениха должен был быть мальчик с молоком. Зачем, я не поняла, всё было очень взволнованно, и я плохо понимала, что вокруг происходит: сердце так колотилось, и я плакала, будто став на этот день той девушкой-калмычкой, что века назад уводили из её стойбища в мужнино, и она, становясь мужней женой, расставалась со своими родными надолго. Подружки утешали, и все что-то пели. Аратэ, сидевший за столом, молча сжимал мои пальцы, подбадривая.

Мальчика нашли, я даже успела порадоваться, что нужен мальчик, а не девочка, ведь с девочками у лепреконов немножко посложнее.

Потом мы все отправились в дом культуры, там уже были накрыты и столы, и музыка играла, и все танцевали, пели, ели и веселились. Арсланг и Альмана, сидевшие с нами, резвились во всю: вместо нас зажигали в конкурсах, танцевали, балагурили, и были лучшими тамадами, которых я видела. Особенно озорная Альма. А родственники жениха дарили моим родственникам подарки… деньгами. Я боюсь даже представить конечную сумму расходов. Можно было бы и просто подарки, но Аратэ, конечно, деньгами было проще.

Ээжа помогла жене одного из банкиров заварить калмыцкий чай, и бер, как называли такую родственницу, зашила подушку, а потом мои родственники всячески пытались её украсть, чтобы потребовать выкуп. Но лепреконы бдели, так что воровство удалось лишь пару раз. Горжусь моими. Украсть у лепреконов это, знаете ли…

За то, чтобы увидеть моё лицо, жених заплатил целый миллион! Видимо, и правда задолжал, а лепреконы не быавют должны. «Зачем так много?» — спросила я взглядом, когда рыжик поднял фату. Но он лишь улыбнулся, и я будто наяву услышала ответ: «На счастье».

Потом мы танцевали. Я не знаю, как и откуда Аратэ выучил калмыцкие танцы, пусть и не совсем ловко, пусть и немного неуклюже, но было бесконечно приятно, что он это сделал ради меня. И, конечно, гости кидали нам под ноги деньги. Я не могла отвести взгляда от глаз любимого, а моё платье так красиво кружилось!

Это был уже вечер, вокруг, по всему залу зажгли разноцветные лампады, и я перестала видеть гостей, и родных, и чужих, только его, моего рыжика.

Матери жениха, танцующей в белых штанах, не было, к сожалению. И не была соблюдена ещё одна древняя традиция: Аратэ привёз меня к себе, а не к своим родителям. Мне покрыли голову белым платком с завязанной в уголке монеткой, и мы отправились на съёмный дом. По традиции я должна была преклонить колена на пороге, и свёкры должны спрашивать, буду ли я послушной невесткой, а я должна была кланяться и обещать. Но родителей у жениха не было. И всё же я опустилась на колени на пороге, и родственники трижды бросили через моё плечо куски бараньего жира. Но вместо обещания послушания свёкрам, я поклялась в любви и верности самому жениху.

Аратэ внезапно тоже опустился передо мной, обнял и, глядя в моё заплаканное лицо, торжественно поклялся:

— Золото быстрее заржавеет и обратится в прах, чем я разлюблю тебя или причиню тебе зло.

А потом поднял меня на руки и вот так, на руках внёс в дом. В снятый лишь на неделю дом, не наш, но важно ли это? Ведь главное — не стены, а семья.

В полночь сёстры, Альма и двоюродные, расплели мою косу, не длинную и не пышную, и заплели две, тонкие и коротенькие, и я на миг даже пожалела, что не отращивала волосы по щиколотки. Смазали пробор сливочным маслом — жизнь смазывали, и наконец мы остались одни.

И снова были слова любви и поцелуи, и снова я ощутила, как Аратэ вошёл, и мы стали единой плотью. И снова целовала его, задыхаясь от нежности. Стонала и комкала простыню, и чувствовала, как он целует меня всю, каждый сантиметр моей кожи.

Но отчего-то только сейчас ощутила его именно мужем. Единственным. Опорой и счастьем.

А на утро я сварила любимому калмыцкий чай, с солью и молоком. Принесла на подносе, присела на постель и вздохнула:

— Обычно в утро на следующий день родители мужа дают невестке новое имя. у как бы в одной семье умерла, в другой — родилась. Но… это мы тоже можем не соблюдать, ведь это я ввожу тебя в свою семью.

Он, прислонившись к подушкам, взял чашку, подул и веселоглянул на меня:

— Не совсем. Я забираю тебя в свою семью и в свой дом, Иляна. Просто это пока очень маленькая семья и дом, только ты и я, но она вырастет, обещаю. Так что я сам себе родители, и потому дам тебе новое имя сам.

Помолчал, и я прыснула, не выдержав такой торжественности на его лице.

— Я, Аратэнг Джелар, глава Бриллиантового дома, беру тебя женой и нарекаю новым именем: Пыжик. И обещаю любовь, защиту, еду и золото. Всё моё золото — твоё, — серьёзно поклялся он, а мне захотелось его треснуть.

Пыжик? Серьёзно? Вот это — моё новое имя⁈

Мне бы обидеться, а я лишь расхохоталась, Аратэ успел поставить чашку на поднос, поднос — на тумбочку, и мы занялись непосредственно увличением собственного Бриллиантового дома.

В Элисте мы провели целую неделю. Принимали родсвенников. Ездили на Розовое озеро, и даже заметили там пеликана. Любовались тюльпанами, ярким ковром покрывшими степь. Гуляли по заповеднику Чёрные земли — дну древнего Хованского моря. А по ночам выезжали в безлюдную степь, и я летала.

И любили, просто любили друг друга. После того разговора последние тонкие стеночки между нами рухнули, и мы свободно говорили обо всём, что было когда-то, что есть, и что может быть потом.

А потом мы вернулись в Петербург. Когда вышли из машины, Аратэ, скинув с плеч пиджак, закутал меня — здесь всё ещё было холодно. И это мне понравилось.

— Всё-таки, твои родственники — хорошие люди, — заявила я, когда мы пили чай уже в своей квартире.

Аратэ хмыкнул.

— Это не мои родственники. Ну то есть, тоже лепреконы, но дети Серебряного дома. Я предложил им сделку, только и всего. Выгодную. Пыжик, мне просто очень хотелось, чтобы всё было так, как ты мечтала. Я даже думал нанять «мать», чтобы та танцевала в этих самых шароварах, но…

— И правильно. Это была бы ложь.

Я заваривала чай из привезённых с собой прессованных плиток — джомбу, с молоком и солью.

— Тоже так подумал. Лучше совсем без золота, чем с фальшивым. Просто хотел предупредить тебя: не относись к ним, как к семье. Когда я только пришёл в этот мир, они долго не хотели брать меня на работу, и пришлось прибегнуть к шантажу. Мне дали сорок дней испытательного срока, приходилось сутками вкалывать в офисе, а ночевал я в хостеле, моих денег хватало лишь на койку. И доширак. И только поняв, что я принесу им большую выгоду, они изменили своё отношение. А потом испугались, что я уйду к конкурентам и повысили зарплату.

Он впервые заговорил со мной о пережитых трудностях.

— А я и уйду, — добавил Аратэ весело. — Не сейчас. Думаю, через год-другой. И не к конкурентам. Открою своё дело. И знаешь, какое? Буду инвестировать в новые технологии. Смотри.

Рыжик протянул мне телефон, открыв галерею. Я всмотрелась в картинки, нахмурилась.

— Смартфон? — Да. Вроде того. Я тут разговаривал с ребятами в Политехе, мы познакомились через твоего брата. Хочу создать российские гаджеты.

— Они уже есть…

— Да. Но у меня будет лучше. У нас есть кое-какие намётки, но пока я ещё очень плохо в этом соображаю. Однако это — лишь первая ступенька, так, чтобы монеток подзаработать… Что скажешь насчёт телепортов? Мне кажется, идея перспективная. В России такие просторы!

Ну и хулиганское фото, снятое всепроникающими папараци. Компромат на будущего претендента возглавить список Форбс))

Сентябрь в Петербурге ясен и холоден, но ещё не дождлив. Аратэ уже собрался домой, и вдруг телефон коротко свистнул. Смс. Лепрекон выключил компьютер, встал так, чтобы не попадать в поле зрения камер, и открыл сообщение.

Фотография. Милая темноволосая девушка в строгом костюме сбегает с крыльца школы, а рядом…

Иштефан. Магистр Лунной академии.

Аратэ прочитал подпись, убрал телефон и вышел. Поставил все пароли и направился на улицу, где его тотчас окутал сумрак, и холодный ветер попытался пробраться под полу кашемирового пальто. В центре города лепрекон не пользовался автомобилем — слишком это было невыгодно: бензин, парковки, бесконечные пробки, поэтому он спрятал руки в карманы и ускорил шаг. В метро было тепло, как всегда и, загрузившись в электричку, Аратэ прислонился спиной к надписи «не прислоняться» и задумался.

Эуджения. Княжна Эуджения. Это была она. В мире людей! Невеста принца Юлиарна, сбежавшая практически из-под венца. Значит, спряталась в человеческом мире… Или нет? Что-то в этом определённо было не то и не так. К тому же непонятно почему рядом с княжной находился Иштефан, брат Юлиарна. Он должен был сообщить о нахождении сбежавшей невесты королю Трескотии, страны Прекрасной, разве нет?

«С этим я разберусь, — подумал Аратэ, усмехаясь. — Разберусь и тогда…».

Лепреконы никогда и ничего не прощают. И не умеют проигрывать. Однажды он вернётся в свой мир. Однажды он спросит с магистра Литасия за подлую сделку с Иляной всё до последнего ломанного медяка. И разорит Золотой дом, отвергавший его. Однажды справедливость будет восстановлена. А сейчас у него может появиться неожиданное преимущество в игре: княжна Эуджения.

Он вдруг вспомнил, что видел её в доме наблюдателя в свой первый день в этом мире. Значит, у Аратэ целых две ниточки.

«Нет, Эрсий, — злорадно решил Аратэ, — ты не станешь новым богом. Я соберу свою команду. Да, они пустышки, да, у них нет магического органа, но… У них есть техника. У них есть ядерная физика. У них такие технологии, которые вам, дорогие фейри, и не снились. И однажды мы шагнём в ваш мир. И это будет последний день и Благого, и Неблагого дворов».

— Площадь Александра Невского…

Аратэ протиснулся к выходу

«Арсланг поступил в Политех. Прекрасно. Оттуда и начнём собирать команду юных гениев. Молодёжь всегда нуждается в финансах, и именно она способна двигать науку вперёд: новички ещё не знают грани своих возможностей».

Лепрекон вышел на Новочеркасской, сел в автобус и услышал звук нового сообщения. Глянул. И жёсткость ушла из его взгляда, а губы невольно растянулись в улыбке. Отлично! Ну наконец-то…

Когда он вошёл в их квартиру, из кухни пахло чем-то вкусным. Кажется, мясными пирогами. Борцоки или… как их… Аратэ до сих пор путался в названиях калмыцких блюд, да и Пыжик, занятая тренировками, редко готовила. И тем неожиданнее и приятнее было понять, что сегодня она решила встать у плиты.

Он разделся, вымыл руки и прошёл к ней.

Иляна оглянулась, и он сразу понял: что-то случилось. Не плохое, но что-то очень важное.

— У нас в семье пополнение, — весело объявил Аратэ. — Я обещал, помнишь?

— Откуда ты знаешь? — тихо и растеряно спросила она.

Ему понадобилась полная минута, чтобы сначала проанализировать, сопоставить, сделать выводы, а потом взять эмоции под контроль. И всё же Аратэ задохнулся и не сразу смог выговорить:

— У нас будет сын? Ляся…

Да она не любила, когда коверкали её имя, но ему так хотелось сейчас называть её нежно! Он шагнул к жене, заключил в объятья и прошептал:

— Пыжик… обычно отцы называют детей, но… Пусть его зовут, как твоего отца. Или деда. Или… Как ты сама захочешь.

— У нас дочь, — тихонько шепнула она, отстранившись и с тревогой глядя в его глаза. — Я не поверила, ты же говорил… Но узи… Понимаешь, я дважды сделала его. В двух разных клиниках. Специально ждала эти двенадцать недель, чтобы узнать. Прости, что не сразу сказала. У нас будет дочь…

Аратэ забыл, как дышать. Заморгал, прижал жену к груди, и ему показалось, что их сердцебиение слилось.

— Дочь… — прохрипел он.

— Тебе не нравится это? — пискнула Иляна.

Точно — чижик-пыжик. Аратэ опустился на колени, обнял её ноги и ткнулся лицом в живот. В живот, в котором зародилось маленькое великое чудо.

— Тысячу лет лепреконы не женятся по любви, — прошептал, когда смог говорить, — я — первый, кажется. Иляна, я понял: это и есть проклятье лепреконов: нелюбовь. А наша дочь разрушила его, понимаешь?

Жена опустилась рядом с ним, обняла за шею, прильнула щекой к щеке.

— Ты счастлив?

Он смог лишь кивнуть.

— Когда она подрастёт, я подарю ей столько золота, сколько она будет весить. Мы пригласим на её свадьбу всю Калмы…

— Тише, — её пальчик коснулся его губ. — Счастье любит тишину. А я такая счастливая, что мне даже страшно. Всё, о чём я мечтала, исполнилось. Кроме одного: о большом спорте теперь придётся забыть. Я не хочу надолго оставлять малышку.

Звонок в дверь заставил Аратэ вздрогнуть: лепрекон уже успел забыть про курьера, привёзшего давно обещанный подарок — щенка акито-ину. Иляна вышла в коридор следом за мужем, всё ещё продолжая говорить:

— Но… я стану тренером. Почему нет? Да, я не буду первой калмычкой, добывшей олимпийское золото в биатлоне, но смогу воспитать тех, кто его добудет. А это, пожалуй, даже важнее.

Лепрекон открыл дверь, забрал корзину и расписался. Протянул корзину жене.

— Потому что, знаешь, Аратэ, главное в жизни это — семья. И команда. И…

Она запнулась, взяла в руки золотистый комочек с подушки.

— О шульмы степные! Собака! Моя собака!

И квартира утонула в писке и восторге.