Эластичные сердца

Глава двадцать восьмая

Виктор

БОЛЬШЕ ВСЕГО МЕНЯ БЕСПОКОИЛО то, что Николь уехала домой с парнем по имени Брент — но на самом деле она не поехала домой. Я знал это, потому что заехал к ней после того, как ушёл с вечеринки, и увидел, что её машины нет на подъездной дорожке, а во всех окнах темно. Если её не было дома, это могло означать только одно: она всё ещё с ним. Проводит с ним ночь. Эта мысль делала меня безумным. Пиздец каким безумным.

Стоя возле её дома и слушая шум разбивающихся волн, я понял, что готов быть безумцем ради её любви. То, что я чувствовал, было больше, чем просто желание. Это было глубже, серьёзнее. В тот миг, когда я представил её в постели с другим мужчиной, охватившая меня ярость была направлена на самого себя — за то, что оказался таким идиотом. За то, что не прозрел раньше. За то, что не передал это дело кому-нибудь другому, когда ещё мог. За то, что не осознал, какая женщина была рядом со мной — и которую я, возможно, потерял. Нет, блядь, я её ещё не потерял. Пока нет. Но хуже, чем потерять её, было осознавать, что теперь я её с кем-то делю. А я не делился. Никогда.

Глава двадцать девятая

Николь

— ДА, ПАПА, — в десятый раз сказала я.

Я определённо возвращаюсь домой. Я пробыла у папы на неделю дольше, чем планировала, потому что, когда на следующий день после мероприятия по случаю повышения я пошла забрать одежду, ажиотаж папарацци возле моего дома оказался для меня слишком тяжёлым испытанием. Почему они продолжают меня преследовать? За неделю, проведённую у папы, мне удавалось держаться подальше от камер — за исключением того дня, когда я ходила на премьеру с Гейбом. Именно тогда он спросил меня, не хочу ли я слетать в Аргентину.

— Чтобы навестить твою маму, — сказал он. — Я оплачу билеты на самолёт. Это самое малое, что я могу сделать.

И я согласилась. Это на самом деле было самое малое, что он мог сделать, — к тому же я очень хотела увидеть маму.

— Я просто хочу, чтобы ты была осторожна там. Ты остановишься у мамы? — спросил папа.

Он знал, что я так и сделаю. Я всегда останавливалась у мамы, когда ездила в Аргентину. Тем не менее я ответила:

— Да.

— Хорошо, — сказал он. — Во сколько Габриэль заберёт тебя?

— В четыре. Не нужно подниматься и готовить свой дробовик в такой несусветный час, — сказала я.

— И ты уверена, что снова не сойдёшься с Габриэлем?

— Нет, папа. Между нами всё кончено.

Я сказала Гейбу, что не пойду с ним на официальные пресс-мероприятия, но полечу тем же рейсом. Казалось, его это устраивало. Гейб определённо вёл себя со мной осторожно.

И это к лучшему — несмотря на договорённость, я всё ещё не забыла о нашем визите в кафе-мороженое и об откровениях той девушки. Тем не менее я не собиралась отказываться от бесплатной поездки, чтобы увидеться с мамой.

— Хорошо, милая. Спокойной ночи. Позвони мне, когда приземлишься, — сказал папа.

— Хорошо.

Я обняла его и пошла в гостевой дом, чтобы закончить сборы. Мне не спалось, поэтому я зашла в интернет и просмотрела сайты со сплетнями — мне нужно было узнать, что теперь обо мне говорят. Я старалась не привлекать к себе внимания с вечера повышения Виктора, так что не могла представить, что у них найдётся много что написать, разве что Дэррил слил СМИ информацию про нас с Гейбом. Однажды я проснусь и не найду никаких публикаций про себя — никаких камер, следующих за мной. Цели. Скоро. Просто сначала нужно пережить последний всплеск внимания со стороны СМИ.

Я проснулась в три часа и собралась. Габриэль подъехал к воротам как раз тогда, когда я тащила чемодан наружу. Он открыл заднюю дверь своего «Эскалейда» и подбежал ко мне с улыбкой на лице. Он выглядел как тот мужчина, которого я встретила много лет назад: готовый помочь, воодушевлённый тем, что отправляется в путешествие со мной.

Воодушевлённый тем, что будет со мной. Он наклонился и поцеловал меня в щёку, протягивая руку к моему чемодану.

— Спасибо, что едешь со мной, — сказал он.

— Спасибо, что пригласил, — ответила я.

Пока я разглядывала, во что он был одет — а это было очень похоже на мой наряд, — я рассмеялась. Он окинул меня взглядом, оценивая мои чёрные спортивные штаны и белую футболку. Моя футболка была без рукавов, я завязала её снизу, чтобы она больше походила на укороченную, а на нём была обычная белая футболка. Мы оба были в одинаковых чёрных кроссовках Nike.

Гейб рассмеялся.

— Вот это совпадение, да?

— Да.

По дороге в аэропорт мы оба то и дело зевали, и в какой-то момент я задремала, положив голову ему на плечо. Я вздрогнула и проснулась, когда он пошевелился, и почувствовала вспышку света на своём лице.

— Твою мать, — сказала я, потирая глаза и поправляя волосы. — Как, чёрт возьми, они умудряются вставать так рано?

Гейб застонал:

— Не знаю, но клянусь, Дэррил им не звонил.

— Где этот мудак вообще?

— В Аргентине, — сказал он.

— О. Здорово.

Гейб усмехнулся, но ничего не ответил. Толпа папарацци окружила нас, когда мы вышли из машины в сопровождении охраны. Они начали засыпать нас обычным шквалом вопросов, а мы игнорировали их, оба старались не поднимать головы. Гейб притянул меня к себе в тот момент, когда мы пытались войти внутрь, и в эту секунду я была благодарна за ту небольшую поддержку, которую он мне оказал.

Момент продлился всего две секунды. Как только двери закрылись, я отстранилась и стала ждать, пока он передаст мне билет. Я удивилась, что его менеджер не летит с нами, и сказала об этом, пока мы поднимались по эскалатору. Мы оба проспали весь полёт, даже не притронувшись к еде, которую нам предлагали, и к моменту приземления были ужасно голодны. Мама предложила приготовить для нас еду, и я решила пригласить его тоже, хотя в глубине души надеялась, что он откажется. Но он не отказался.

— Я чувствую, что должен увидеться с ней до... — Он замолчал. До того, как развод будет оформлен, предположила я. В последний раз, догадалась я. Мне было всё равно, и я не возражала против его ухода. — Знаешь, я никогда не был на мероприятии с красной дорожкой без тебя, — сказал он, пока мы ждали, когда служба безопасности разберётся с ситуацией, чтобы мы могли выйти из машины.

Как и в Штатах, в Аргентине от папарацци не было спасения. Как только они пронюхали, что мы там, они не давали нам проходу. Я была уверена, что Дэррил приложил к этому руку.

— Да, ну, ты много чего делал без меня, — сказала я, бросив на него многозначительный взгляд.

Он вздрогнул.

— Прости.

— Перестань извиняться. Всё в порядке. — Я помолчала. — Не в порядке, но всё закончилось, и я это пережила. Я рада, что премьера в Лос-Анджелесе позади.

— Мне очень жаль, Ник. Я чувствую себя... — Он вздохнул. — У нас было нечто прекрасное. Ты была единственным нормальным, что было в моей жизни, а я всё испортил.

— Ты определённо всё испортил. Хотя, возможно, мы оба.

Он покачал головой.

— Это всё из-за меня.

— Наверное, ты всё-таки был прав. Я просто не смогла остаться, когда стало сложно. Это моя вина.

— Из-за меня всё стало сложно, — сказал он. — Я позволил этому, — он обвёл рукой вокруг, — изменить себя. Я позволил себе измениться. Теперь я это вижу. Жаль, что я понял это так поздно.

Я пожала плечами. Что есть, то есть. Время не повернёшь вспять.

— Я желаю тебе всего хорошего, ты ведь это знаешь, правда?

— Взаимно.

Он надолго замолчал.

Мы вышли из машины, и нас проводили к парадной двери дома. Он приобнял меня, защищая от назойливых камер, которые были почти у моего лица. Когда мы подошли к двери моей мамы, он вздохнул и повернулся ко мне:

— Я умираю от желания спросить у тебя кое-что. Между тобой и твоим адвокатом что-то происходит?

У меня отвисла челюсть.

— Я сделаю вид, что ты только что этого не спрашивал.

Мама открыла дверь, прежде чем он успел сказать что-либо ещё, и моё сердце воспарило при виде неё. Люди говорили, что мы выглядим как близнецы, а не как мать и дочь. В юности я ненавидела это: все парни в школе дразнили меня, намекая, что хотят трахнуть мою маму, — но теперь я это ценила. У нас были одинаковые длинные тёмные волосы, совершенно прямые, если только мы не пытались завить их щипцами (объём при этом держался недолго), одинаковые голубые глаза и одинаковая пышная фигура. Её формы были чуть более выраженными, чем мои, но она всё равно выглядела потрясающе.

— Hija²⁰, — сказала она, бросаясь ко мне в объятия. Я сжала её так сильно, что, наверное, чуть не сломала ей спину. Она отстранилась и, взяв моё лицо в ладони, внимательно посмотрела на меня. — Te ves cansada²¹,— сказала она.

— Я устала. Я проснулась в три часа ночи и летела двенадцать часов, — сказала я, отступая в сторону, чтобы она могла поздороваться с Гейбом.

Они обнимались так, словно мы с ним не ждали финальных документов о разводе.

Впрочем, моя мама всегда была такой. Всепрощающая, заботливая, всегда готовая дать людям второй шанс — до тех пор, пока ты снова не облажаешься, в этом случае она заносила тебя в свой чёрный список. Но с Гейбом было по-другому. Ей казалось, что она видела, как он вырос, и ей было его жаль. Я также не посвятила её в точное количество женщин, с которыми он, судя по всему, изменял.

Мы втроем сидели за обеденным столом и болтали, пока повар и горничные суетились вокруг нас, и я почувствовала, как расслабляюсь. Конечно, это было до тех пор, пока я не увидела фотографии Виктора, выходящего из ночного клуба с другой женщиной.

Тогда я пришла в ярость и даже обрадовалась, что согласилась пойти на премьеру с Гейбом и не вернулась домой в Лос-Анджелес, где бы мне наверняка пихали эти фотографии. Мне нужно было перестать искать то, что я вовсе не хотела видеть. Всё, что я делала, — лишь глубже вонзала нож в собственное сердце, и я больше не могла этого выносить. Я скрывала свою боль за широкой улыбкой. Это был единственный известный мне способ справиться с ситуацией. Я пряталась. Я прятала свою боль за широкой улыбкой.

Но внутри я плакала. Внутри моё сердце разбивалось ещё сильнее, будто за последние два года я не пережила и так достаточно боли. Он двигался дальше. Несмотря на поцелуй в его кабинете — наш последний поцелуй, — он двигался дальше.

По крайней мере, я знала, что проведу неделю с мамой, а не на публике с Гейбом. С той жизнью было наконец покончено. И тем не менее, когда Виктор написал мне сообщение, меня это не обрадовало. Я знала правила этой игры. Я понимала: он старается сделать вид, будто никогда не был со мной. Но эти фотографии... Видеть их, видеть его улыбку, видеть, как он прикрывает блондинку рукой, чтобы вспышки фотоаппаратов её не задели... это причиняло боль. Было больно, и я знала, что не могу с ним говорить. Я не стану с ним говорить, пока он не будет готов быть со мной по-настоящему. Пока всё это не закончится.

Пока он не будет готов быть со мной по-настоящему. Я заслуживаю большего, чем быть чьим-то грязным секретом. Я заслуживаю быть номером один в чьей-то жизни.