Исмея. Все могут короли

Глава 13. О власти королей, коварном дереве и ультиматуме мираханца

Пятое балатана, над облаками Черного Тополя.

— Вот смотрью я на тьебя Исмьея, и думаю: мало тебья в детстве порольи.

Ис так и закашлялась. Что, простите?!

— А ты не на меня смотри, а на скалы. Еще врежешься…

Летят ведь прямо на них! В такой каньон разве можно идеально вписаться?!. Сейчас…

Они ждали Уня и Исмьею до самой луны, но птицы так и не вернулись. Теперь не враги и не друзья, но — вынужденные союзники целый день не трогались с плато. Ис написала письмо Кастеллету с вопросами о Тополе, сведениями о Мирахане и приказом заняться газетой «Вестник Империи», Мир со скептичной миной похитителя и владельца перечел, но от какой бы то ни было цензуры удержался, даже хмыкнул под нос одобрительно. Вот и душка. Его птичку Ис отправила сопровождать Уня — чтобы научилась, кто такой Кастеллет: вживую их пока с Миром друг другу не представишь. Ученого очень повеселила эта «придворная манера», и он долго и нудно острил что-то про вестландскую культуру, будто в ней разбирался. Одновременно копаясь в механизмах и шестеренках рубки дирижабля. Стену, которую починяли они с Барти третьего дня в пещере это напоминало лишь отдаленно. Здесь было полно света, пространства, и трубки были золотистые, и шестеренок поменьше.

Ис честно следила за ним в оба глаза, но все равно не понимала ни единого действия, а спрашивать и в который раз выставлять себя совершенной бездарностью не хотелось. Конечно, он ученый, ему и разбираться, а она императрица и не обязана… Но она и так уже слишком много признавалась этому наглецу в своем невежестве. Довольно. Так они и молчали. То ли от его монотонных, кажущихся бессмысленными движений, то ли от вынужденного бездействия, то ли от падения со скалы, то ли еще почему, в глазах со стремительной скоростью начали летать мушки, Ис неодолимо клонило в сон, но она мужественно боролась с клюющим носом… И когда, почему и как она заснула — было непонятно. Проснулась в своей комнате, как и прежде. Под одеялом, в сорочке. А багряный костюм был сложен на кресле у окна. В небе привычно цвел рассвет. Сегодня — розовым по перистым облакам. Вот так полечилась мираханским лекарством сна…

Но было легко и спокойно. Хотя гнев на нахала, что обращался с императрицей, как с вещью, не пропал. Скорее… ушел в режим ожидания.

Завтрак дерзкий мираханец накрыл в своей комнате — до дворце за такое она бы его… Но здесь не дворец, не ее территория… И следовало быть осторожной. Вежливой. Выжидающей. Вот заполучит его в Империю, тогда… и выровняет по струнке.

Ели зеленые гренки с «гусьиными» яйцами молча. Друг друга взглядами тоже ели. Но все, что сказал Мир после выпитой цикорры — что раз ответной весточки нет, тянуть нечего. Пора лететь. Завалят Тополь и без Кастеллета. Сейчас не рудники главное. А сам обман. Так что Мирахану нужны не показания регента. Мирахану нужна «Исмьея».

Открывшая было рот возразить — он ведь целых три с половиной года сюда добирался между этими скалами, так разве можно так быстро?!. — Ис поразилась, что он, оказывается, составил подробную карту горных цепей, следовательно — найти подходящие перевалы и вернуться в Мирахан возможно в течение недели. И теперь они лавировали между этих самых горных цепей, а Ис с замиранием сердца провожала заснеженные скалистые выступы, которые были так близко: Мир предупредил, что квиксил взрывоопасен, и резкий протык аэростата может закончиться взрывом, который для них будет…

Ух, лучше не думать, чем оно для них будет! И будет ли вообще! Лучше без взрывов… Неужели он правда не может поднять свой дурацкий дирижабль чуточку выше?!. Вот этот камень, совершенно точно сейчас… Ах… Пронесло… Кажется, настолько добела Исмея никогда не сжимала пальцев. Даже когда Барти пожаловался на посиневшую руку… А дирижабль плыл между между горных вершин, что, казалось, специально выставили острые выступы навстречу блестящей амальгаме.

И теперь он говорит такое?!. Пороть?!. Да он…

— Вьот, вьот. Срьазу чьювствуется недостаток воспьитания. Да, ти импьератрица, но зачьем так гордо? Твои льюди — это льюди, а не пыль под ногами.

Ис таращилась на Мира, не в силах поверить собственным ушам. Он ее сейчас… отчитывает?!. Да как он только…

— Корольи часто дьюмают, чьто лучьше своих подданих.

— Тебе не понять… Не лучше! Просто мы… на наших плечах огромная ответственность. А люди смотрят узко, они…

— А король — не льюди?.. — спросил Мир так, будто здесь была какая-то уловка.

Ис насупилась.

— Ты меня что — воспитываешь? Ты вон… смотрел бы лучше… — она ткнула указательным пальцем вперед. — О-о!!!

Но Мир повернул штурвал совсем слегка и обогнул опасно изогнутый кусок каменной глыбы, поросший льдом.

— Есльи нье било ньекому…

— Да било, било кому! — в сердцах воскликнула Ис. — Отец нас и пороть не гнушался — да! Знаешь, как мы его боялись?!. И весь Вестланд дрожал, на площади Увядших Роз одни казни… Ненавижу! — Ис топнула ногой, и едва слезы из глаз не брызнули. — Потому, да: в мое правление случилась только одна казнь. Просто потому, что совет настаивал, а я была совсем неопытна и юна. Да еще Фарр зарезал Йоргена, но это в море, в сражении, это не считается…

Она отвернулась. Обидно до слез, вот правда! Она всегда честно старалась как лучше для народа!

— Звездочета я не собиралась… Только припугнуть… — и замерла перед меняющейся в который раз картиной впереди.

Ему совсем не страшно, что ли? Стоит расслабленно у своего деревянного колеса… На очередном осторожном повороте пришлось ухватиться покрепче за золотой поручень, совсем рядом с несносным ученым. Который спросил, как ни в чем ни бывало:

— Так твой отьец умьер?

— Ну да, если бы… — брякнула Ис, большим пальцем стирая мокроту в уголке глаза, и спохватилась: — Попал в кораблекрушение, когда мне было семь. Девятнадцать лет его считали погибшим. Но год назад Тиль привезла его из путешествия на край света, и теперь он пытается подмять не то трон, не то меня… Всю это катовасию со сватовством кто, думаешь, устроил? Вот скажи, разве нормальные сестры такие подарки привозить должны?! — и снова осеклась. Несет ее, как дирижабль на скалы… — Мир, ты… не отвлекайся!

— А ти нье шурши, — и он лихо завернул колесо вбок, а потом умудрился ее придержать, чтоб не свалилась и потрепать по плечу при этом. — Я тут уже кажьдую скальу знаю.

— Я запрещаю тебе говорить со мной в таком тоне, — ледяным тоном предупредила Ис, сбрасывая его ладонь легким движением плеча.

Ишь, распоясался! Ученый, конечно, собеседник, рулевой, но это не дает ему права! Ни учить, ни помыкать, ни…

Мир хмыкнул в ответ, совершенно будто бы не обидевшись, и легонько скрутил штурвал. При этом… кабина стукнулась о что-то… Скала?.. Смерть?!.. Ис накрыла голову руками, присела, готовясь к худшему, но… ничего не случилось. Даже неловко как-то сделалось.

— Есльи ты хочьешь, чтобы я жил в Импьерии, привикай. Ну, Исмьея, сказьал вьедь — не боись!

Она почти крикнула:

— Мы пока не в Империи! И говорят не «не боись», а «не бойся»! Учись правильно выражаться. Если хочешь в Империю.

Встала, отошла, как так и надо, распрямляя спину гордо, прислонилась ею к окну, чтобы не смотреть на эти страшные горы, которые, кажется, только и мечтают, что клацнуть зубами этот волшебный аэростат, полный взрывоопасного квиксила… Как он не боялся все эти три с половиной…

Сложила руки на груди… Только его самодовольная рожа — вряд ли хорошая альтернатива. Что ни стратегия, Исмея, то провал.

И птицы где-то запропастились…

Его молчание почему-то вместо согласия звучало как дерзость. Поэтому Ис ехидно добавила:

— Пусть, кстати, я казни не люблю, но официальный закон об их отмене не был принят советом. Так что это не значит, что раз я тебя приглашаю, то тебе все можно.

Брякнула и поняла, какая это дурость. Но загорелый прохиндей не смутился.

— Вот и харьошо — у тибья есть врьемя подьюмать, надо оно тибье или нет. Я, Исмьея, не собачька, как твой Бартьи. Я молчьять нье стану.

Посмотрел на нее так красноречиво и властно, что щеки сразу краской залило. Воспитывает, да еще как! Барти сам… она ему ничего… Он такой просто. Она бы и сама рада, чтоб он — не собачка…

— Барти не такой! Он честный, искренний, верный, вот! Не то, что твоя наглая ро…

Но в этот момент дирижабль конкретно так дернуло. Наверху что-то жалобно скрипнуло, как ногтем по стеклу, и… мир остановился. Ис смело бы всмятку о переборку, если бы она не сгруппировалась в последнюю минуту, как Фарр учил. В итоге только ушиблась коленками слегка. И выглянула из-под собственного локтя.

Мир реагировал так же мгновенно: скрутил штурвал, закрепил, метнулся к окну, распахнул, и ледяной ветер ворвался внутрь, а мираханец в пол-корпуса высунулся ему навстречу… Ис растерянно моргнула. Как же он прав — к чему весь ее гонор?.. Она — такой же человек… Совсем маленький человек перед лицом такого огромного… неизвестного.

Подбежала, тронула ученого за рукав:

— Что… случилось? — и поежилась от холода, словно в трубочку свернуло дыханием балатанских гор. Это тебе не плато…

Мир втянулся обратно, деловито закрыл створку. Тепло вернулось в легкие, будто вытесняя поселившееся на миг там злое гибельное колдовство. Только от шелка его одежды, успевшей пропитаться холодным морозом, исходило легкое напоминание.

— Зацьепились. Надо выльезти, вьетки обрьезат.

Он снял ее руку, отодвинул, собрался идти…

— Я с тобой! — вцепилась Ис обратно в его рубашку.

Мир недоуменно обернулся. Поймал ужас в ее взгляде, понимающе хмыкнул.

— Подождьи внутрьи, ето не сльожно.

Но сейчас все его высокомерие было совершенно неважно.

— А если он взорвется?

Этот вопрос заставлял ощущать, что она не в комфорте по небесам плывет, а на бочке с порохом. Впрочем, примерно так оно и было.

— Зачем вообще на взрывоопасном газу летать?.. Идиотство это, а не ученость! Я иду с тобой и точка.

— Ето опасно, Исмьея.

— А я сейчас в совершенной безопасности — так ты хочешь сказать?

— Прьимерно так…

— Вот когда будет не примерно, тогда и останусь. Пошли!

Она потянула его в коридор. Будто она тут решает. Она привыкла решать… Что-то ведь надо делать?.. Куда? К двери?

— Да не сьюда, Ис… — удержал он ее за запястье. — Вьот, прошьу.

Очередное окно оказалось дверью, что вела на внешний коридор — оказывается, и такой тут имелся… А веревочный трап на… самую нагретую амальгаму. Мир легонько потянул ее следом. Дрожа от вновь налетевшего на душу холода, Ис задрала голову, солнце услужливо ткнуло слепотой в глаз, а ветер развеял и так не собранные как следует волосы. Она покачнулась и едва не свалилась. Успела поймать поручень, а Мир — ее талию.

— Давьай ти всье же внутри…

— Никаких внутри! — Ис отрезала намертво, потому что и перепугана была намертво. Пропасть внизу сияла нешуточная. И она ходит прямо над ней…

Обалдеть.

— Смьотри, — ткнул Мир пальцем наверх, не отпуская ее. Держал спокойно, крепко, уверенно. И будто эта уверенность передавалась и ей куда-то под ребра, где покоилась его рука. И колдовство страха и холода таяло под ней. — Не боись, я продьеливал такое сотньи раз. Обичное дьело. Нье… бойся, — исправился с опозданием, ослепительно улыбаясь ей и подмигивая.

Да. зацепились знатно… Амальгаму охватывали веревки, тросы или как оно называется, и сейчас голая ветка старого дерева на обрыве вверху примоталась к этим веревкам, как родная. Ис даже усомнилась… случайность ли это?..

Удержала зажавшего в зубах кинжал парня за штанину — и не заметила, как осталась одна, а он обезьянкой полез по трапу:

— А если это… друиды?

Мир пожал плечами. Вынул кинжал — у того края оказались неровными, зазубренными — держась за трап одной рукой. Повис над Ис, не опасаясь сверзиться. Туда, в белую бесконечность!

— Ты что делаешь! Сейчас же возьмись двумя руками!

Надо было слышать, как весело и беспечно он расхохотался в ответ! Но пояснил:

— Всьё равно надо сньять.

И собрался лезть дальше. Ис отчаянно попробовала еще раз:

— Я… давай помогу?

— Ти?! Как? — даже рассмеялся. — Просто ждьи, Исмьея.

И послал ей воздушный поцелуй вот этой самой ладонью с кинжалом… Сунул его обратно в зубы и полез дальше. Еще больше красуясь, чем прежде.

Выпендрежник сиренов… Он не боялся… Словно и правда проделывал такое сотни раз. За три с половиной года — возможно… и сотни… Совсем один…

Взмыл едва ли не в небо, до режущей глаза нагретой поверхности и еще выше, сверкая пятками. Разуться успел… А у Ис ёкало сердце. А что, если это безмозглое дерево решит проткнуть амальгаму? По приказу Аяна или по собственному разумению, а то и вовсе его отсутствию? Или… Мир не удержится и свалится… И что тогда будет делать она?..

И она сминала материал багрянца на груди так, как не получилось бы сжать бальное платье при всем желании. И глядела, как он… Ах! Покачнулся…

Добрался до проклятого дерева. Сунул кинжал за пояс, протянул руку, держась снова лишь одной… Исмея наклонялась так и эдак — в отблесках слепящего солнца не было видно наверняка.

— Ис! — донесся его голос. — На прьиборной доскье вьисит топьорьик, при…

И вдруг дерево шевельнулось. Совершенно точно! Потянуло свои сухие ветви к ее ученому в багрянце.

Ис не помнила, как метнулась внутрь, во мгновение ока отыскала топорик — удобный и не слишком тяжелый — сунула за пояс и оказалась у веревочной лестницы.

Мира наверху не было.

Быть не может.

Что-то внутри оборвалось, и солнце застелило глаза темнотой. Ис, чувствуя снова сковывающее колдовство холода, одиночества и ужаса в легких, тихо заглянула вниз.

Увидела свою тень. И больше ничего. Пропасть.

Она не кричала. Надо… сначала проверить все варианты… Стиснула зубы, схватилась за первую перекладину. Веревки не слушались, как им и положено, но зря, что ли, она делала гимнастику каждое сиреново утро?.. Она лезла и лезла наверх, даже всхлипывать себе не позволяя.

Срубит это дерево ко всем… Пальцы коснулись амальгамы, и Ис едва сдержала крик: поверхность аэростата, казалось, дышала огнем. Нагретая солнцем, она пекла не меньше мороза. Теперь ноги…

Обернулась. Мир сидел на краю обрыва и пытался отцепить веревку с кривых ветвей гадкой деревяшки.

— Исмьея?!. — удивился он совершенно искренне.

Болтает ногами над пропастью, идиот!

Ис, даже не думая, что делает, оттолкнулась от горячего аэростата, кувыркаясь в воздухе и смела его в снег.

— Ти… что?! — только и пролепетал Мир, когда она вот так в него впечаталась.

А она позорно разрыдалась.

— Это ти что… Я думала, ты упа-ал!

Мир поспешно завозился в снегу, сгребая его в охапку и Ис оказалась у него на коленях, прижатая к груди. И это странное, уютное, такое даже не забытое…, а никогда не случавшееся чувство заставляло плакать навзрыд, все горше и горше, и впиваться в его плечи руками, словно если отпустить — уйдет, растворится и снова… она останется в этом мире одна.

— Ну, Ис… — он как-то неловко похлопал ее по спине, погладил по голове. — Я би сам спьустилсья… только подьождать ньадо било…

Ис ожесточенно замотала головой. Какое ждать?!. Он, вообще, себя слышит?

— Ты больше никогда, никуда один не пойдешь, понятно? — отвратительно зареванная, заявила она мираханцу. — Я… указ такой издам, и только попробуй только ослушаться!

Он тихо засмеялся куда-то ей в волосы и снова их погладил.

— Харашьо, харашьо, вашье имьерское вьеличество… Слушаюсь и повьинуюсь…

«Имперское высочество». Ис тут же оттолкнула мираханца в снег, отодвинулась, вытирая щеки запястьями почти яростно.

— Хватит меня обнимать!

— Я тьебья обьнимаю?!.

— А что — я тебя?!

— Ну… вабщье-то да.

Идиотина. Если бы имел хоть какое представление о поведении, понял бы, что должен просто извиниться… Вот как она теперь выглядит?.. Представить страшно.

Ис растерянно посмотрела вокруг. Пропасть! Она и забыла про нее… Сзади была она, спереди — валялся мираханец… А она сидела на коленях на самом краю. Мир сел, взял ее за плечи, отодвинул в безопасное место и вытащил из-за ее пояса топорик.

— Гдье ти такому научьилась? — он кивнул на аэростат. Спрашивал о прыжке.

Ис зачерпнула в пригоршни снега умыться. А что оставалось?..

— Мой друг детства был дознавателем, — и растерла по щекам, зачем-то добавляя еле слышно: — И моей первой любовью.

Она никому не говорила об этом. Никогда.

Мир рубанул по деревцу раз, второй…

Да что с ней такое происходит?! Что глаза, что щеки защипало еще горше. И захотелось снова разреветься.

Мерный стук железа по дереву и насквозь промокший, заледеневший шелк… Ветка с хряканьем полетела вниз.

Она снова хлюпнула носом.

— Подьержи, пожьялуста, — спас ее от новой истерики деловитый голос Мира: теперь он пилил ветку своим зубчатым ножом, но та была слишком тонкой, чтобы стоять прямо.

Поспешно отерев всхлипы, Ис подползла поближе, ухватилась за ветку.

— Повише, — велел Мир. — Чтоби я не задьел.

Он пилил, а она смотрела на него. Будто делать ей больше нечего… И он тоже не спешил.

— У мьеня тоже била пьервая льюбовь, — сказал он негромко. — Но она умьерла.

И то, как он это сказал… глухо… будто у него тоже внутри что-то умерло. Тогда, с ее смертью.

Впрочем, иначе не бывает.

И будто он тоже никогда не говорил об этом.

Ис не сдержала неожиданного порыва сочувствия:

— Моя… тоже.

Не совсем так, но подробности теперь не имеют значения.

Мир отпилил ветку, вынул из ее руки, осторожно сматывая освободившиеся снасти аэростата. Дирижабль радостно дрогнул. Мираханец посмотрел на Ис серьезно:

— Смьожешь пригнуть обратно?

Ис встала со снега, вглядываясь вперед, и колени предательски подкосились. Тогда… тогда это был порыв, а теперь… Отступила назад на шаг. Поняла, что босая: тапочки сбросила внизу, по примеру Мира… И ничего не чувствует, кроме одного огромного ужаса.

Но императрицы не боятся.

Мир протянул руку.

— Дьержись, — просто сказал он и… едва их пальцы соприкоснулись, дернул на себя и они полетели… в пропасть!

И тогда Ис закричала. Во всю силу неожиданно прочистившихся от ужаса легких. И впечаталась во что-то горячее. Амальгама!

А потом… ухнула прямо на балкончик, на котором остались ее тапочки. Мир приземлился рядом, на ноги.

— Цела? — бросил быстро.

И, едва кивнула в ответ, бегом полетел к штурвалу. Открепил, поворот…

— Ис, входьи внутрь и дверь закрьой, хольодно, — крикнул.

Такой… невыносимый. Но у Исмеи не было сил ругаться. Она подобрала тапочки и, ступая негнущимися ногами по, наверное, теплому дереву, выполнила приказ этого гадкого ученого в багряных шелках.

Теплее не стало. До дивана сил идти не было. Поэтому Ис так и опустилась на пол возле прикрытой двери и на миг сомкнула веки.

А потом снова обнаружила себя в постели. В сорочке. И с одуряюще теплой грелкой в ногах.

На столе лежала записка:

«Ваше имперское величество,

с сожалением вынужден сообщить, что ваши перемещения отныне будут ограничены пределами этой комнаты вплоть до прибытия в Мирахан. Для меня слишком важно привезти вас туда живой и невредимой».

Что?!. Да как он смеет?! Грелка полетела на пол. Ис спрыгнула следом, покрутилась в поисках одежды и… не нашла ничего.

Гад! Идиот!

— Чтоб тебя сирены сожрали! — даже крикнула она вслух, бросаясь к двери, но та оказалась заперта.

Ис побесилась, как могла, но… что она могла?!.

И вдвойне было стыдно за то… что она рыдала на груди у такого жестокого, коварного, беспринципного мерзавца.

Записка, однако, на этом не заканчивалась:

«Как всякий здравомыслящий человек, а тем более — король и император, вы должны понимать, что некоторые блага можно купить. Предлагаю вам переговоры насчет послаблений режима вашего содержания…»

Ис скомкала записку в кулак. И запулила прямо в окно, из которого видела, как он перерезает трос со взбирающимся по нему Барти… Тоскливо и медленно мимо проплывали причудливые неровные края скал, порой утыканные кривыми короткими елками. Будто тянущими руки к корпусу воздушного корабля…

От подсознательного ужаса бегом вернулась в кровать, укуталась одеялом… Друиды… Аян… Заговор Тополя… Отец, Кастеллет, пропавший Унь…, а если этот мираханец перехватил кречета?..

Впрочем, не смог бы, Унь выклевал бы ему глаза скорее… Ну и правильно!

Нет, только не это… Вспомнила объятия Мира там, на скале и как в них исчезает и растворяется это горькое, невыносимое одиночество… Обхватила коленки и разрыдалась.

Немного успокоившись, Ис завернулась в одеяло, встала, подобрала грелку и письмо, уселась в кресло, выглядывая на кусочек виднеющегося над скалами неба… Золотилось. Наверное, закат.

Есть хочется… Снова потянула носом. Что поделаешь… Ничего, да?..

Беситься и рыдать — ничего хуже придумать было нельзя. Но почему-то стало легче. И как-то… все равно. Развернула ультиматум мираханца:

«…вы ведь умеете вышивать? Вышейте флаг с гербом Странника. Если вы правда хотите приструнить Тополь — это поможет.

Материалы и инструменты я принесу вместе с ужином.

Вашего слова, что вы согласны, будет достаточно, чтобы получить обратно одежду».

Ис даже фыркнула. Да за кого он ее принимает?.. За прачку?!.

Конечно, она умеет вышивать. Но ни за что, никто не заставит императрицу делать то, чего она не хочет.

Еще и герб Странника!

«Как всякий здравомыслящий человек…»

Да чтоб его!

«За неудобства приношу извинения. Цель оправдывает средства — вам самим этот принцип отлично известен.

Ваш Мир.»

Цель оправдывает средства… Каким образом флаг с гербом Странника поможет в том, чтобы уложить Тополь на лопатки?..

Возможно, если посмотреть на это с такой стороны… Но запирать ее вот так — это, конечно, форменное безобразие!

Когда в дверь тихо постучались, она так ничего и не придумала. Хотя ждала: судя по окну и скалам, дирижабль остановился уже довольно давно. А он все не шел и не шел…

Буркнула:

— Теперь позволения спрашиваете?

На «вы» неосознанно перешла… Неужто уважать стала?..

«Короли часто думают, что они лучше своих подданных»…

— Это чтоби ви успьели подушку приготовьить, — глухо ответствовали из-за двери. — Бросьить в минья.

Ха! И как она об этом не подумала?!.

Ис оглянулась по сторонам. Грелка всяко тяжелее будет, но чтобы оглушить — недостаточно.

— Но я би нье совьетовал.

Ключ в замке повернулся. Это тот самый момент… Ис судорожно сжала грелку пальцами, готовясь к броску.

— Вы всегда не советуете, — бросила она даже весело.

Дверь скрипнула, показалась чернявая голова врага… Бросок! И дверь захлопнулась. И смех.

— Нье попальи.

И снова открылась. Ис хотела было фыркнуть что-то разобиженное, но поняла, что стоит в одной сорочке, юркнула под одеяло.

Чего она, в конце концов бы достигла, даже если бы смогла вырваться наружу?.. Все равно ни вести дирижабль не умеет, ни сбежать с него ей некуда. Она полностью зависит от этого парня.

Мир нес на подносе что-то благоухающее так, что желудок скрутился ракушкой. Ис вытянула шею: и когда он успевает все?.. И готовить, и дирижабль вести, и с ней… нянчиться…

— Вьижу, ви согласни на мое предльожение. Я рад, — блеснул белоснежной улыбкой и поставил поднос на столик у окна.

Ей даже расхохотаться захотелось — ну, что за наглец, в самом-то деле! Спрятала хрюканье в лохмотья самообладания.

— Вьот гобьелен — не большьой, но какьой есть. И нитки. Толькьо два цвьета, но…

Он умолк, узрев в глазах Ис безжалостные смешинки. И вообще… всякое. Чего там только не было — она сама хотела бы знать поточнее.

Серьезный он тут. «Нье попальи». И нитки с гобельеном. И это «вы»…

Честное слово. Будто чужие вдруг! После всего… А чего это — «всего»…

Щеки отчего-то загорелись.

— Переодеваться я буду сама, — заявила Ис, кутаясь в одеяло по шею и требовательно протянула руку. Поймала его недоуменный взгляд и сердито кивнула: — Ну да, да, я согласна. Ты ведь и не допускал иного исхода событий, умник? Но переговоры я считаю открытыми, а не закрытыми. Хочу ходить по кораблю.

В глазах Мира мелькнуло что-то на миг. Что-то темное, непонятное и… радостное?

— Ми поговорьим об этом. Исмьея.

Снова вернулся к простому обращению. Слава Видящему.

— Но пьока — только одьежда, — и он развел руками, будто извиняясь. — Я приньесу утром. С завтраком.

Ах, так?!. Ис перевела дух. Спокойствие. Докажи ему, что короли — тоже «здравомыслящие» люди, которые умеют уважать, умеют принимать, но и держать удар.

— Я думала…

— Сьегодня она тибье не ньужна — нье так ли? — с добрейшей улыбкой отбрил мираханец. — Скоро ночь.

Да… Очень логично. Ис посмотрела в окно. Мир уходить тоже не спешил… Хотя и молчал.

— Может… хоть объяснишь, зачем? — сложила руки на груди. Кивнула на гобелен и нитки, что он сложил на кресле.

Мир отрицательно покачал головой. Продолжая безукоризненно улыбаться.

— Тибье придьется мне повьерить, Исмьея. Добрьой ночьи.

Он вдруг сделал шаг к ней, наклонился и… поцеловал в лоб. От него снова пахнуло морозом, а одновременно… теплом, спокойствием. И немного — болью и смазкой…

— Такь желают добрьой ночьи в Мираханье.

И вышел. Скрежет ключа в запираемом замке прошелся будто по самому сердцу.