Исмея. Все могут короли

Глава 14. О сроках прихода весны, церемониях принесения извинений и старательно взвешенных рисках

Вечер одиннадцатого балатана. Окрестности Мирахана.

На следующее утро вместе с горячим завтраком, от которого текут слюнки, Мир принес обещанную одежду. Ее, вестландское платье, полностью приведенное в порядок! Ис… была тронута. Его отстирать было явно не просто. А ведь нашел время и желание, хотя и не был обязан…

А вот на попытку переговоров мираханец беспечно отшутился:

— Предпочьтаю пользовацца тьем, чьто ти ещьё не подпьисала укьаз.

Оказалось, речь о «ты никогда никуда не пойдешь один!». Ис так рассмущалась и раскраснелась, что негодяй сбежал без последствий для себя. В надежде сбросить столь незнакомо-неудобные чувства, подобно фамильярной ладони легшие на плечо, она даже с остервенением взялась за навязанное рукоделие и пришла в себя только, когда дирижабль остановился в тени скалы. Закат окрасил небо наверху, в серо-золотистые облака, а в комнате сделалось слишком сумеречно, чтобы вышивать. Ис протерла глаза, посмотрела на герб — успела почти целый луч. Вот это скорость! Отворила окно и долго ждала Уня, свистела, даже кричала… До ковра звезд на доступном обрывке неба. Но кречет не отзывался и не прилетал.

Она смотрела на вышивку — даже не заметила, когда в комнате загорелся рассеянный свет — смотрела на небо, на свою комнату и вестландское платье… и думала: что теперь?.. Никто не знает… никто не спасет… от чего спасать?.. И… хочет ли она быть спасенной?

И почему-то казалось, что не совсем. Только это было неправильно.

В таком сумбуре мыслей и застал ее неожиданный стук в дверь.

— Я вьойду?..

Ужин.

Она не осмелилась отойти окна — поджимала губы, чтобы не расплакаться. Почему-то сделалось себя до жути жаль. А вот едва показалось лицо Мира… стало легче, что ли?.. Будто родное. И от невероятности подобного челюсть задрожала еще сильнее.

— Исмьея?.. — Мир заметно встревожился, отставил поднос с чем-то ароматным и невероятным на столик, который она подтянула поближе к кровати, поспешил к ней, остановился на последнем шаге в еле заметной нерешительности. Слегка дотронулся плеча: — Что-тьо больит?.. Ужье нье должно, я вьедь тибье льекарства добавльял, и у тьибя полний покой…

А она смотрела на него, и челюсть продолжала отбивать ритм, неугомонная. Как объяснить?.. Она и сама не знала… Льекарства? Покой?.. В итоге проблеяла:

— Унь… не вер-нулся…

И опустила глаза: из них упрямо выкатились слезы. Вот где ее хваленое достоинство?.. Исмея, которая не перед кем не плачет, потому что по положению не полагается. Рыдает, как девчонка. «Малышка Ис» самая настоящая!

А от его двух пальцев, что касались плеча, будто растекаются тепло и сила, и так нельзя, нельзя совсем…

— Ох, Исмьея, — и он взял ее за плечи обеими руками. И стало будто проще жить. Встряхнул, дождался, пока поднимет глаза, улыбнулся мягко: — Можьет, твой негодньик на пресотлье просто забьил напьисать отвьет.

— Тогда я… и вовсе одна…

Она ведь всегда была одна! Что за чушь. И какое дело до того ему — ее бессердечному похитителю? Для него это в порядке вещей. И зачем она говорит всю эту ерунду ему?!.

И Кастеллет… не мог забыть. Правда?..

Все же, Мир честно попытался утешить даму в беде:

— Можьет… Унь и Исмьея решьили провестьи времья вместье. Без обьязанностей. Ну, знайешь, — и Мир подмигнул совсем легкомысленно: — Вьесна скоро.

Ис наморщила нос — ну, надо быть таким недалеким! Дернулась, но безуспешно.

— Даже если так — мне от того не легче. Мы летим в Мирахан. И никто в моей империи о том не знает. А ты меня похитил. И до весны еще три луны, вот! — она ударила его в грудь. И совсем позорно всхлипнула.

Исмея! Возьми себя в руки. Только… это невозможно, потому что… ОН ее в руках держит. Своих.

И это так правильно и неправильно одновременно. Сирены Белого Шепота!..

Какая разница, когда весна?!. Ну, потерялся кречет… Это неудивительно в этих горах. Тут все теряются. Даже этот мерзавец три с половиной года петляет. Конечно, это ничего не решает, не объясняет и не помогает ни в чем.

Потому что тогда она и правда осталась одна в этом мире… И тут ничем никому не помочь.

Тело пронзал приступ дрожи за приступом. Будто сговорилось все, что болело столько лет, и вылезло в один миг совсем не там, где следовало.

Давно ведь известно, что так есть, было и будет! И она смирилась, и она знала, и…

Мир оторвал одну ладонь от ее плеча и провел по ее волосам, разравнивая, заправляя за ухо.

— Бартьи тебья и бьез птьиц найдьёт.

Он это серьезно сейчас?.. Она бы тоже хотела верить… Или не хотела?..

— А если нет? — подняла на него дерзкий взгляд, и слезы сами собой потекли рекой, сильнее и безалабернее, чем когда бы то ни было прежде.

Ис сердито фыркнула и потянулась их вытирать.

— Он ведь не знает, где я.

— А друиды на чьто? У тьебя вьедь есть свой друид — помньишь? Смотрьи на ето как на отпьуск, Исмьея. Простьо наслаждйсья — наконьец никьто от тибья ничего не хочьет.

Продолжая улыбаться, вытирал большим пальцем ей щеки: то косточкой, то подушечкой. Исмея угрожающе шмыгнула носом, глядя на него исподлобья.

— Ну да… Только ты хочешь — этот сиренов гобелен.

— Искльючительно радьи твоего расслабленьия. Ну?.. Успокойиоас?..

Заглянул в глаза — сама доброта. Конечно… успокоилась… прохиндей… «Исключительно», конечно. Ис состроила просительную мордочку:

— Тогда можно мне выйти?

Мир усмехнулся. Взъерошил ей волосы, отступил. И стало как-то… неуютно. Когда он отпустил.

— Ньет. Кюшай харашьо и отдихай. Ти почтьи виздоровьела.

Что?!. «Ньет»?!.

Он исчез за дверью вовремя: прицельно метнутая ложка с подноса лишь тихо звякнула о металлическую обшивку. Далее полетели подушка и отчаянные проклятия. По ту сторону раздался тихий смех и Ис… неожиданно для себя самой тоже рассмеялась. «Кьюшай». Мираханец ненормальный… Отерла последние остатки мокроты с лица и с аппетитом принялась за ужин.

Так и повелось.

Виделись дважды в день: утром Мир приносил завтрак и желал доброго утра. Вечером — ужин и «доброй ночи». Иногда даже успевал запечатлеть на ее челе целомудренный, хоть и вольный поцелуй — дань культуре Мирахана, конечно же, и только — прежде, чем получал подушкой в спину или ложкой в дверь.

Это стало своего рода традицией — кто успеет первым?..

А между дел — торги. Выйти в коридор, в рубку, на балкон, да хотя бы завтрак приготовить, чтоб он времени не терял и вел свой аэростат быстрее! Она даже готова — пусть и императрица — такой вещью себе руки замарать, как яичница. Где он еще попробует «гусьиные» яйца, собственноручно пожаренные ее императорским величеством Исмеей Басс?.. Мир отшучивался, будто не верит в ее кулинарные умения, а она пыталась взять его на спор, уже предвкушая победу, когда он брякнул, что не заключает пари из принципа и хлопнул дверью. Ложка успела вылететь наружу, и в тот вечер она хлебала похлебку без столовых приборов, как последняя нищая…

А иногда гад неопределенно обещал «может, завтра».

Вспышки гнева, угрозы, уговоры, летающие ложки и подушки — ничто не действовало на непреклонного мираханца.

Про вышивку он не спрашивал. Только бросал иногда мимолетный взгляд. Но работа неожиданно увлекла саму Ис, и даже самой фрейлине Тие было бы не к чему придраться при всем желании. Потому она с удовлетворением ловила эти краткие всплески восхищения в его глазах. Таких зеленых, как ничто прежде.

И это правда был будто… отпуск. Когда никто вдруг ничего от нее не хочет. Когда она просто есть, и этого… достаточно.

Ис не заметила, как втянулась. Мысли странным образом отключались, когда всем, что было важно — это стежки, узор и лениво ползущий вид за окном.

Как же давно она не расслаблялась вот так… Никогда, наверное.

Иногда она вовсе откладывала гобелен и, подперев подбородок рукой, просто глазела в окно. Или высовывалась по пояс в открытое окно и впитывала в себя мир и мороз глазами. Какую-то странную свободу.

Столь же освежающую, как отвар из желтых ягод, который Мир приносил по утрам в кувшине.

Он называл ягоды ракитником.

А еще она спала. Много и… без тревог. Хотя для них были все основания.

Иногда мурлыкала под нос или погромче — в окно небу. Песни из оперы о спящей Авроре или пыталась вспомнить балладу Барти.

Искру ты пожалел и все и тоже взял туда…

Впрочем, певицей она никогда хорошей бы не стала. Зато пришел день и — гобелен был готов. В тот самый день, когда дирижабль и вовсе не двинулся в полет. Но возможности спросить почему — не было. Ему виднее…

Стук в дверь, как обычно. Перед ужином. Вот и возможность спросить, что не так. И похвалиться выполненной работой.

— Входи, — приготовила по обычаю Ис подушку.

Ключ повернулся в замке, дверь распахнулась… Мир был без подноса, зато при полном параде. Будто… на прием во дворец пришел. У него и такие вещи есть?.. Расшитый длинный камзол, золото и парча, и вот эти морские змеи, как на балдахине, и волосы зачесаны аккуратным пробором, а глаза темнее и загадочнее обычного…

Ис, моргая, забыла про подушку. Что по правилам их «хорошего» тона давно было пора кинуть.

— Исмьея. Позволь прьинести свои извьинения за условия твойего содержаньия, — сказал он нечто, что еще больше выбило из колеи, если еще было куда.

Поклонился с таким достоинством… Что соври он сейчас, будто спустился с Луны как король ночных небес — съесть ей свои лучшие туфли, Ис бы поверила.

— …и загладьить свойу вину приглашеньим на званий ужьин.

Протянул руку так, чтобы она взяла его под локоть. Ис ущипнула себя в локоть, и наваждение рассеялось.

Ах, значит, «званий»? То есть — он зовет ее выйти? Вот как? Без всяких торгов и предупреждений? Вздернула бровь насмешливо — непросто же ему будет эту вину заглаживать.

И не подала руки, но сложила их на груди по-хозяйски.

— Что ж, надеюсь, цель оправдывала средства.

Мир кивнул. И не стал ждать — просто шагнул внутрь, положил ее ладонь себе на запястье и вывел наружу. Ис немного оторопела от очередного хамства — он никак не мог перестать заставить ее удивляться — и ничего не успела предпринять против.

— Я тожье надьеюсь. Узнайем завьтра.

Ис дернулась.

— Значит… мы долетели?

— Ещйо вчира. Мирахан — у подножьия гор. Сийчьас увьидишь.

— Вчера? И ты морил меня заточением лишние сутки?..

Ис даже специально со всей силы заехала ему мягким тапочком по стопе. Не больно, конечно — это не бальная туфелька, но все же… Мир остановился и хмыкнул.

— Простьи, простьи, заслужьил… Понимьяешь… я отвик от людьей за три с паловьиной года. А тибья било так много виздье… И ещйо ти вечно чтой-то повильевала… — Ис даже фыркнула в свободный кулак. Она правда такая, да?.. — И сверкйала своимьи глазьищами. И прерьекалась, а прерьекаться с табой било так захвативающье… — а вот на этой фразы на щеки Ис пополз румянец… А этот болван-ученый говорит так ровно, словно каждый день светские речи заливает… — В общьем, есльи би я тибья нье запер, ми литьли би очень, очьень долго, совсьем не ньеделю. А у тибья времени мало — ти же хочьешь к Аяну успьеть.

Ис озадаченно кивнула. Надо же…

— Это дело чести, пусть он и подлец… К солнцестоянию. Сколько… дней осталось?

— Десьять. Не перебивай, я нье закончьил.

Она засмеялась — даже так?.. И изобразила полнейшую заинтересованность.

— К тому жье, тибье надо било виздоровьеть… полний покой.

Ну да… Ис сама потянула его вперед — они шли в рубку, и там мерцали блики неясного света.

Небось и в питье что-то подмешивал… С ракитником. Теперь ей уже не хочется спать постоянно, как сразу после… того падения. А шишка так и вовсе затянулась…

— И наверное, я опасалсья вльюбиться.

Ис споткнулась перед самым входом. Замерла. Он… это правда, что ли?.. Кто же говорит о таком вслух?.. Даже если… Да невозможно, чтобы он… в нее… Потому что…

В горле встал неизвестного происхождения комок. В коридоре было почти темно, лишь отсветы из рубки, но его загадочно-зеленые глаза… блестели.

— Влю…биться?.. — повторила эхом Ис.

Мир, кажется, честно удивился.

-А тибье ето кажецца ньевозможним? Ти умная, красьивая, страстная. У королья Аяна, и дучье Фальке ньет шансов. Ти покорьишь их всьех. И они сдьелают, что скажьешь. Не пережьвай.

— А… ты?

— А что я?

— Сделаешь, что я скажу?

— А ти как думаешь?

Ис напряженно рассмеялась. И правда… о чем она это?..

— «Ньет», — перекривляла она. Но осторожно поинтересовалась — не удержалась: — А… почему ты опасаешься? Ну… что в этом… такого?

Видящий… что она несет?! «Что в этом такого»?!. Да все в этом такое!

Он считает ее красивой…

— Ти же императрьица. А я… — он сделал жест вдоль собственного костюма, — ето я.

И заставил таки войти в рубку.

Будто это настолько неразрешимо… Она даже подумала, не предложить ли ему титул. В сенате Мерчевиля например — она бы выбила Миру местечко… А там и канцлера… Он бы справился… Ох — он бы более, чем справился! А канцлер — это даже лучше, чем дуче. И Мерчевиль бы был ее, скрепленный узами брака…

Ах! К счастью, увиденное заставило ее прикусить язык.

Ниже штурвала — на самом носу дирижабля, застекленным так, что обычно там были видны облака и скалы и снег, теперь… в арке мерцала сотня свеч, создавая невероятный уют и тепло. Будто самого Мира было мало.

Она доверяет. Беспричинно и глупо. Но… уже и это — слишком много.

Маленький столик с привычной похлебкой — ничего сверхъестественного: все то же самое, чем она питалась все это время… Кроме вида. За окнами… далеко внизу светился город. И в отблесках луны… мерцало море. Лунная дорожка бежала в горизонт.

Невольно вспомнились слова Фальке: «Вы бывали на море?».

Что ж… это и вправду до безумия красиво… А над горизонтом вокруг почти полной луны рассыпался бисер звезд. Чернота ночи казалась от того волшебной. И где не спасали звезды, на помощь приходила голубоватая луна.

Ис и не заметила, что размазалась носом о стекло, прикрывая ладонями отблески свечей. Как… восторженная девчонка. И ей не было стыдно за это.

Так вот он какой — Мирахан… Город по ту сторону гор. Уже и не удивительно. Так привыкла к этой мысли за неделю.

И так привыкла к Миру…

А завтра все закончится… как жаль. Она снова станет императрицей, а он… собой. Ученым. И они больше не будут на «ты», и бросаться подушками, и ложками, и никто не станет целовать ее в лоб в пожелание «доброй ночи» несмотря на то, что закрывает на ключ… И готовить для нее странные зеленые гренки с яйцами диких гусей… Так и должно быть. Но… как же горько на сердце! Даже вспомнился мальбек… И волшебство момента куда-то ушло.

Он не для нее. Такой момент. Такая жизнь. Никогда не были для нее.

— Хочьешь… — прервал ее размышления голос Мира, — по бокалу вьина?

Ис оглянулась. Он выглядел очень, очень серьезным, пусть и держал в руке бутылку, лениво переливающуюся темн-малиновым «багрянцем» на свету свечей. За все их непродолжительное знакомство… пожалуй, Ис и не видела его таким. Хотя и прежде брови сводил не раз.

— Да! — ответила, прежде чем даже подумать успела.

— Но сначьяла суп.

И этот жест… словно он тут король, а не она — императрица. Что оставалось? Как не придежить полу платья и не присесть на подушки, которыми был устлан оказавшийся столь уютным альков?

Хотя и прозвучало это… как приказ ребенку? Кажется, он это уловил, потому что вынужденно рассмеялся:

— На голодний желудйок нам вьино будьет нье очьень. А я хотьел… серьезно поговорьить.

Ого! Но пришлось молчать. Потому что он уселся рядом, подвинул к себе миску и отправил первую ложку в рот. Ничего не оставалось, как последовать его примеру. Чтобы сгладить странно возникшую неловкость и волнение — о чем поговорить собрался?.. — Ис села вполоборота к окну и засмотрелась на волшебную ночь.

Еще и снег переливался на луне, не хуже моря.

— Нравьица?

— Красиво… — Ис закинулась еще одной ложкой.

Последний вечер. До слез… Но только не сейчас. Она стала чересчур сентиментальной в этом путешествии. Нет, Ис.

Мир звучал тоже грустно, но мечтательно:

— Обично мьне било нье с кем раздельить всьё ето.

Но момент пришел. Хотя руки вспотели, колени подрагивали, а челюсть грозилась станцевать свою фирменную пикканту без разрешения. Любой момент всегда приходит. И вот Мир забрал пустые миски, откупорил бутылку. Вино зажурчало рубиновой струей сначала в ее бокал, потом — в его.

Он подал ей, придерживая за основание. Она взяла бокал за ножку. С сожалением понимая, что их пальцы не соприкоснутся, но и… так правильно. И он это специально… проконтролировал.

Вздохнула почти неслышно. Но затаила дыхание с его первыми словами:

— Мьне надо рассказать тибье ньемного об истории Мирахана… и моей. Ти должна знать. О том, как это всье начьялось, — он обвел руками дирижабль. — И зачьем мне ти и тот гобельен.

Он сделал паузу. Сделал глоток. Ис не могла сделать того же. Обнимая ножку бокала обоими руками, втянула ноги наверх, под себя. Прошептала, чтобы подтолкнуть:

— Я слушаю.

Мир шумно выдохнул. Выпил свой бокал залпом. Отставил в сторону.

— Когьда я бил юним, я бил вльюблен.

Сердце чуть кольнуло, будто быть влюбленным в юности с его стороны было предательством к их встрече теперь. Эта мысль была настолько нелепа, что Ис лишь вздернула бровями и выдула свой бокал одним махом. Подставила — он тоже взялся за бутылку, долить себе. Увидел ее бокал, тут же понял, долил. Нечаянно коснулся манжетом ее большого пальца. Тоже достижение!

И продолжил, перебирая пальцами по ножке своего бокала так, будто… хотел его сломать.

— Она била дочерью учьеного из гор. Он ковьал металл… етот дирижабль я помогал йему стоить. Самь би не прьидумал такое. Он верьил в етот герб, которий ти вишила.

— Верил… в герб?.. Откуда он у вас?.. — осторожно спросила Исмея.

Все гораздо глубже всяких юных влюбленностей.

— В Мираханье есть легенда об уставшьем мудрьеце. Которий пришьел на коньец своей жизньи сьюда и учьил… Просвьещению. У ньего бил такой же герб. Уставшьий мудрьец твердьил, что пришел из-за гор, и что однажди… кто-то повторьит его путь.

— Сваль вездесущий… — пробормотала Ис в бокал.

Прополоскала губы в терпкости вина. Это логично. Он исчез в Черном Тополе. Лабиринтами пошел дальше… Пересек весь мир, от Свальбарда, через Гудру, наварил проблем с сиренами, потом наплодил Жанов-Пьери…

Глотнула.

— Сваль?

— У нас его зовут так… Значит, он дошел до вас…

— Типьерь ето легенда. Тополь всьегда кльялся, что ето неправда. И никто не мог доказать. В горах ньичего нье било. Но вьера… в просвьещение, лучшую жьизнь и тех-кто-придьет-из-за-гор жьила в сердцах - она всьегда нужна. И тот учьений верьил. И хотьел… найти етот народ за горами. Ето бил уже символ, поньимаешь?

Она понимала. Примерно то же говорил Странник…

— Под правлением короля жилось так плохо? Я помню — ты говорил, что он совсем закоренелый консерватор, но… настолько?

— Король счьитал мисли про льюдей из-за гор ересью и казньил обоих. За мьятеж.

Ис задохнулась.

— Но почему?! Разве… такие мысли - мятеж?

— Оньи били вольнодумцами… — с горечью сказал Мир и осушил очередной бокал. — Идьеи — опасньее мьеча. Просто вьерить - в Мирахане опасно, поньимаешь, Исмьея?

Ис невольно подвинулась и погладила его по спине. А ведь в его представлении — она такой же король! «Вы все так же палите дома неугодных?» — вспомнился его вопрос. И от того сделалось как-то особенно больно.

— Из-за етого и... сльучилас война.

— Война?..

— С Тангарой. Король собьиралсья получить ее черьез брак с сином. Не вишло - син сбьежал. Они взбунтовальись. Мирахан побьедил, жьестоко и всьо вьернулось на круги своя. А я... тожье сбьежал.

Его заставили воевать? После всего? Спрашивать было неудобно. Какая связь была у брака принца, войны и смерти… той девушки и ее отца. И Мира. Костер… Это ж представить…

Он сказал так мало, но в скупых фразах было слишком много скрытой боли. Ис хотелось бросить вино, прижать его к груди и позволить выплакаться, как он позволил ей в свое время. Но она только выдохнула, похлопывая его по спине:

— Мне жаль. Очень, Мир.

Потому что все остальное было бы лишним.

— Ньичего, — он распрямил плечи, с благодарностью нашел и пожал ее ладонь. А потом положил обратно ей на колени. Будто бы сказав «довольно, теперь к делу». — Ето било давно. Я нье верью бьез доказатьельств. Но раз так... рьешил их найтьи. Нельзья сражаться за то, за чьто не готов умьереть. Я достроил дирижабль. Польетел в гори.

Помолчали. Ис медленно раскачивала вино в бокале, и оно красиво переливалось на свету. Одна свеча догорела и тихим пшиком погасла, выстрелив струйкой дыма.

К делу — так к делу.

— А что насчет моря?

— Морья?

— Ну, почему те, кто искал народ Сваля… то есть — уставшего мудреца — не поплыли через море? Разве так нельзя было доказать... правду?

— Там странние аномальи… Льюди вибрасиваются в морье. Слишат голоса, видьят видения…

Ис тихо усмехнулась, пытаясь заглушить глотком вина боль от рассказанной им короткой и тяжелой истории. Вот оно что. Старая проблема.

— Море Белого Шепота. Да, оно такое. Но мы — в нем плаваем. А если плыть не вдоль материка, получается, там — Тангара? И она — колония Мирахана?

Мир посмотрел на нее заинтересованно еще после слов «мы в нем плаваем».

— Винужденная. Твоя имперьия и правда интересна, Исмьея. Я рад, что нашьел тибья. Не только чтоби открить глаза Мирахану на жизнь бьез страха. А… и вообще.

Она поймала его взгляд и не отпускала с секунду. Он правда... готов умереть?.. Нашел доказательства и станет сражаться...

— Я тоже, — признала тихо. — Ты можешь полететь морем. Аномалии тебя не достанут. Ты окажешься в Империи, мы хорошо подготовимся и…

Он мотнул головой.

— Послушай. Сейчьяс… я спрошу тибья, Ис. Один-едьинственний раз спрошу: ти правда хочьешь сдьелать ето? — и он ткнул в окно, туда, где огни Мирахана тонули в лунной дорожке на море.

Он… спрашивает? Сам же сказал — это цель всей его жизни! И она — единственный способ…

Ис попыталась спрятать смятение за колким:

— Будто мой отказ тебя остановит?

— В ету мьинуту — да. В сльедующую мьне нье хватьит духу прьедложить тибье свободу и потерять то, для чьего жил все ети годи. Но сьейчас… ти ещйо можьешь отказаться. Потом дйороги назад не будьет. Я нье знаю, смьерть ето длья тибья или спасьение.

Смешной. И глупый. И… милый. Ис резко допила свое вино, потянулась вперед и звонко отставила бокал на стол. В голове слегка зашумело.

— Чушь какая — смерть. Для меня это единственный способ сбросить давление Тополя. Так что это спасение, Мир. Рискованное, но — спасение. И тебе не надо умирать - второе обманутое Аяном государство теперь узнает правду, а не домыслы. Что король Мирахана сможет сделать против фактов? Он же монарх, он должен понимать. И твоя правда будет доказана. Без крови, без войны, без сражений.

— Только нье Дарьизан, — покачал головой Мир.

Слишком уверенно для мстителя за кровь и борца за свободу. Будто было что-то еще. Много чего-то еще. Ис сощурилась.

— Ты точно рассказал мне все, Мир?

Он даже не выглядел пойманным врасплох. Усмехнулся.

— Коньечно, ньет. Вьедь я гаворью ето тибье не как союзньику, Исмьея. Ми не союзники. А как человьеку, которого уважаю.

То есть как?!. Она все это время думала, что… Тополь… Общие планы… Заговор… Ну — да, он хочет не завалить Тополь, а утереть нос убийце семьи любимой, которым по иронии судьбы оказался король… Почти как Кастеллет мстил империи за отца…

Ис мотнула головой. Не она убивала отца Кастеллета. Она всегда старалась быть справедливой. Хотя… Фарр и придерживался довольно резких взглядов на кару как ее правая рука, учил, что нельзя иначе, но теперь его идеи в прошлом. Для них обоих.

И сегодня — тем более.

Но Мир… ее уважает? Несмотря на то, что она… «палила дома неугодных»?.. Ведь она не палила… По крайней мере, не с ними внутри…

Он понял?.. Он... верит?..

И это еще более неожиданно и… приятно, что ли. Просто так?

— Ты... разве не согласился на мое предложение?

— Стать учьеным импьерии? — один громкий хмык. Что?!. — У мьеня не вполнье… подходьящий статус для етого.

Ну да — мятежник якобы. Или тот, кто их поддерживал. Политический беженец.

— Это не проблема! — поспешно заверила Исмея уничтоженного жизнью беднягу, — мы что-то придумаем! Мы...

— Исмьея, — он взял ее за руку и заставил посмотреть себе в глаза. Прямо и будто с сожалением, но голос прозвучал жестко: — Ньет.

«Ньет»… И что-то оборвалось.

— Значит, ты хочешь спровоцировать революцию?

И кто лучше? Тот, кто пресекает вольные думы, или тот, кто разжигает революцию? Ведь и одно и второе — смерти, только в первом случае — возможно, меньше… Или больше. Если найдется вот такой, как Мир… Или Кастеллет с его братцем Джарлетом…

Но Мир удивил:

— Признацца — нье очьень… Нье хочью глупих смертьей. Но нье вьижу другого вихода.

Он тоже не видит… Только со своей стороны…

— Доказать свое публично — так важно для тебя? А если мы просто тихонько придем во дворец — вернее, я, потому что тебе лучше не отсвечивать — и я предложу Даризану союз? Ему это будет выгодно — поверь. В Империи есть много полезного, в том числе — способ преодолевать аномалии моря, он не сможет отказаться. И мы мирно...

— Дарьизан замньет твое появление. Извльечет все вигоды и спрячьет, как и ни бивало. Нужно взбаламутьить народ. Чтобы у него не било шансов. Да и… тогда просто тихо избавиться от тебя для него будьет сложнее. Для тибья ето лучше. Дирижабльем чьерез город, а потом — на перьеговори. Ти в них хороша. Я довьезу. А там... как пойдьот.

— А ты не боишься?

— Чьего?

— Погибнуть. Когда ты прогремишь с этим всем… еще и «довьезешь» меня прямо во дворец — разве Даризан не отправит тебя тоже… на костер?

Она пожалела об этом слове — мышца на его щеке дрогнула, это было особенно заметно в неровном свете свечи. Но Мир гордо возразил:

— Есть вьещи важнее, чьем страх.

О, это она знала совершенно точно.

— Тебя… что с тобой будет?

— Я знаю только одного чьеловека, которий рьешил мьятежника посадьить на трон, — хмыкнул Мир.

Так по-теплому… Ис постучала пальцами по раме алькова.

— У тебя не остается шансов, кроме как принять мое предложение. Стать МОИМ человеком. Тогда Даризан тебя не посмеет тронуть.

— Простьи, Ис. Ето очьень великодушно, но я ужье сказал — мой ответ ньет.

Это было так обидно!

— Тьем более… что и тибье я нье могу гарантьировать неприкосновенность. Народ захочьет правди. Но виживем ли ми, пока дойдьом до дворца — ти панимаешь?..

Да к сиренам народ! Ис прикусила губу. Почему?.. Почему он такой твердолобый?..

— Я… настолько плоха?

— Ньет, — засмеялся. — Настолько хороша. Я уже сказал тибье.

Она замолкла.

— Что ж… — Мир взял бутылку и побултыхал содержимым на свету. — Давай допьем, раз ти согласьна. Врьемя отказа прошло. Рискуем по-крупному, виигриваем по-крупному, Исмьея. Мнье нравьится твоя смьелость.

Не дожидаясь, пока она подставит свой бокал — Ис совершенно онемела — он налил сначала ей, потом себе. Выпил снова залпом. Отставил бокал. Глаза его сверкнули, когда он растянул улыбку на все лицо. Искреннюю даже… но… будто прощальную.

Дурак! Идет на смерть. Зачем?! Ради народа?..

«На что ты готова ради Империи?».

— До завтра, Исмьея. Наслаждайсья свободой.

Он нагнулся и привычно поцеловал ее в лоб. И… ушел.

А она все сидела с полным бокалом вина и ловила ртом воздух. И сама не могла объяснить, что во всем этом… не так.

Сражаться за то, за что готов умереть. Она ведь тоже делает так.

Она не говорила с ним — решил, так решил. Идиот, так идиот. Предыдущая неделя показала, что переубеждать Мира бесполезно. Но какая-то в том была обреченность… Не только в нем, но и в ней.

Она поговорит с Даризаном и отправится в Тополь.

Барти придет. Друиды придут. Риска нет. Ну, разве что небольшой.

Но риск потерять Мира… даже если он чудом не умрет — а она знала по себе, знала по второму орботто: умрет. Потому что идет прямо в пасть врагу. Не хитро, как Кастеллет. А дурацки на амбразуры. Ради… любимой?..

Как он должен был ее любить…

«Я опасаюсь влюбиться». «Ты слишком хороша». «Ньет».

Город Мирахан поражал своей непохожестью на все, что она доселе видела — а ведь видела так мало. Он был грандиозен: зданий вроде Гарриковской оперы было не счесть. И корабли заплывали будто… на самые улицы. Лодчонки… Проливы, выходящие прямо в сердце моря. И на склонах — бедняцкие районы, похожие на приграничные топольские деревеньки в рисунках Тиль…

И все — все таращились наверх, на тень дирижабля, блестящего по-прежнему бескрайне зеркальной амальгамой, но теперь на балконе висел герб Сваля и Жан-Пьери. И народ именно на него показывал пальцами.

Они снизились так сильно, что были слышны голоса. Она стояла рядом с Миром и не знала, что говорить. И говорить ли… и попробовать ли все-таки…

— Принц! — раздался крик с одного балкона всего чуть пониже их. — Принц Миразан!

Ис оглянулась по сторонам. Принц? Тот, сбежавший?.. Но тыкали... в ее спутника, разодетого с королевской роскошью, как и вчера на ужине. А он... кланялся в ответ. Налево и направо. С грацией и достоинством… «сына короля».

— Принц Миразан!

- Да, - одним уголком губ тихо сказал он ей, продолжая улыбаться и махать толпе. - Это одьна из тьех вьещей, о которих я тьебе не сказал. Улибайся. Маши. Я прьедствлью тибья. Ето важьно. Ти согласьилась, Исмьея.

И начал громкую речь, прерываемую овациями, шапками, взмывающими почти до их балкончика. Едва не смели какую-то статую... Огромную, высокую...

В речи на незнакомом языке и выкриках снизу разобрать ничего было нельзя. Кроме одного: ее идиот Мир оказался принцем. Сыном… короля Даризана, с которым она надеялась заключить союз сегодня. Сыном, что не женился на тангарской принцессе, потому что его отец... казнил его возлюбленную. И сбежал в горы на дирижабле, оставив позади себя войну.

Ис бросало то в холод, то в жар, но она привычно... улыбалась и махала восторженному народу.

Мир... то есть, Миразан... раскрутил веревку, бросил кому-то на балкон. Там поймали... Притянули к высокому зданию дирижабль...

У Ис плыло перед глазами. Почему он не сказал?!.

Миразан, размахивая руками, вещал народу что-то торжественное, а те вторили воем воодушевленной толпы.

Это меняет все. За принцем пойдут. Принц - это не какой-то там ученый, это фигура. И он ненавидит отца. Которого народ боится, но - не любит.

Так что Мир не спровоцирует революцию требованием правды. Он ее устроит сам. Уже устраивает. С ее помощью, идиотки сиреновой.

Разве собственного сына Даризан убьет?

Возможно. В любом случае - схватит, запрет, ликвидирует, заставит молчать. Она бы сама... так сделала на месте Даризана.

Нельзя оставлять таких противников, если договориться нельзя. А нельзя. Если надо удержать власть любой ценой. А надо.

Король Даризан уже это доказал.

Публично казнил любимую сына, а его попытался женить насильно, и все - ради власти.

Даризан не спустит ему с рук. ИМ не спустит.

Сердце выпрыгивало в горло.

Мир закончил. Повернулся с улыбкой, подал руку, собираясь перескочить на балкон, к которому их подтянули.

- Вашье импьерское величество?

Она сама согласилась. Но он все равно гад.