Клянусь, ты моя

Глава 12

Злата

Я только переступаю порог, как напарываюсь на недовольное выражение лица.

Отец стоит в дверях и пронзает меня свирепым взглядом.

А у меня шок сковывает тело, и паника начинает перехватывать горло железной плетью.

Он точно все видел. Но как? Может не видел, может что-то другое?

А что другое?

Пришла я вовремя! Даже раньше. Значит, быть не может такого.

Только если… только если снова белку не словил. Мама говорила, что он должен уйти в отпуск, и тогда мне надо придумать максимально много активностей, чтобы приходить домой позже.

В идеале было бы съехать в общежитие, но отец против. Резко против, а последняя попытка поговорить на эту тему закончилось поколачиванием матери, а потом и меня.

Он умеет бить так, что синяки не остаются, но боль пронзает насквозь. Боль остаётся на недели, а ощущение давления практически на месяц. Двигаться сложно, дышать больно.

Все больно.

А оставлять маму одну — ещё страшнее.

Она не хочет разводиться, и это понятно, а так или иначе любые светлые чувства давно пропали, они умирали после каждого удара кулаком по лицу.

И умерли окончательно.

Есть множество способов убить человека, мой отец знает обо всех.

Мы ходим по краю, по лезвию ножа…

От этого паника плотным кольцом обхватывает и душит.

Его не пугает мой диагноз, он в него не верит, наверное. Это и неважно, потому что отец думает, что все можно вылечить, а то, что говорят врачи, это просто потому, что они некомпетентные.

Ну да… все врачи из нескольких городов, куда мы обращались.

Все они ничего не смыслят по сравнению с Благоразумовым.

— Кто тебя привез домой? — пошатываюшейся походкой он идёт ко мне, а в руках полупустая бутылка пива. По внешнему виду понятно, что до пива было что-то ещё, и явно не одно.

Мамы дома нет, обувь отсутствует, и я понимаю, что дело совсем дрянь.

Никто не сможет его отвлечь, никто не поможет, если что-то пойдет не так.

Я остаюсь один на один с ним.

Правильно, потому что сегодня я не должна была вернуться в это время, у меня была уважительная причина.

У меня был аргумент вернуться позже.

Был.

Чувствую, как сердце пропускает удар. Снова перебои.

— Я стоял на балконе, видел, как машина пронеслась, остановилась, кто-то вышел, а потом появилась ты. Я по звуку шагов понял, что это ты была. А тачка-то дорогая. Что? Нашла богатый хуй и решила попытать счастья? Решила как старшая моя… в бляди записаться? Так ты не думай, что раз ты якобы дефектная, то я не отучу тебя быть шалавой. Силой. Только так можно. Вы все понимаете исключительно силу. Отучу аж бегом. Может тебя надо сильнее бить, чтобы человеком стала…

Он делает ещё шаг ко мне, а я два назад и полностью упираюсь в дверь. Панический ужас не даёт с места сдвинуться. Сердцебиение усиливается, ударяет по рёбрам в бешеном ритме.

Мне нельзя нервничать, мне нельзя паниковать и нельзя, чтобы давление так быстро сменялось. Любая активность мне противопоказана.

Да и бить меня, естественно, нельзя.

Кого вообще можно бить до кровавых разводов на теле?

До синюшного оттенка кожи, которая обрывается от силы удара. Мужчины, который считается моим отцом. На деле чудовищем…

— Одна моя дочь шлюхой стала, вторая нет, я сделаю для этого все от себя зависящее, — он наклоняется ко мне и выдыхает пары алкоголя в лицо.

Никакая дочь шлюхой не стала. Просто… мой отец уже был женат. Первая жена умерла от рака, а его дочь сбежала из-под гнета, она сильная и смелая, а ещё здоровая. Все просто: она смогла встать и выйти из жизни отца, как только ей исполнилось восемнадцать лет!

И уже десять лет они не общаются. Никто не знает, где она и что с ней.

Прикусив губу до разливающегося во рту металлического привкуса, я всматриваюсь в бешеные глаза отца. Они налиты кровью и пугают до трясучки.

— Никто. Я приехала на автобусе, — до последнего сопротивляюсь, не моргая, не отводя взгляд.

Вполне четко осознаю, что он способен просчитать ложь, и некоторые аспекты лжи можно скрыть.

В моем случае лучше сопротивляться до последнего, лучше отрицать, ведь с согласием придет и первый удар. Я понимаю это прекрасно, четко вижу, как улечу на пол и буду глотать горячие слезы.

А ещё понимаю, куда прилетит следующий удар.

Однажды у меня была сломана рука, затем палец, дважды было сотрясение..

Были и угрозы.

Если мама уйдет, он найдет и убьет. Сначала меня, затем ее.

А если уйду я, то он убьет в начале ее.

Это может звучать как пьяный бред, если только не знать, что именно эти слова он произносит обычно на трезвую голову.

— Врать ты не умеешь и хорошо, — замахивается и ударяет ладонью по лицу с такой силой, что я отлетаю на пол, издавая слабый стон.

Мне больно до потери пульса, который сейчас слабо стучит в висках.

Первый удар лёгкий, чтобы я привыкла, второй приходится в область ребер. У нас есть прорезиненная бита для таких дел. Она ударяет мягко, как он говорит.

Она наказывает меня за плохое поведение.

Она учит.

Она показывает, как делать не надо, и что будет в противном случае…

Конечно, я не могу прийти в универ ни на следующий день, ни через день.

Просто потому что я не могу подняться.

Я могу только упасть на дно, и тут я нахожусь достаточно долго для того, чтобы “подумать над своим поведением”.

Теперь у меня комендантский час, строгая проверка всех звонков и сообщений.

Мне приходится удалить все мессенджеры, ведь Белов — это Белов, а из-за него я могу снова начать ходить с гипсом.

Это того точно не стоит.