Клянусь, ты моя

Глава 20

Влад

Я в такой дикой ярости, что хочу крушить и ломать, вот почему на улице первым делом припечатываю несколько ударов в дерево, чтобы успокоиться и не разложиться на тачке где-то на дороге, угнавшись в двухсотку.

Я маме обещал, что больше не буду. Не буду и все.

Скорость меня успокаивает, секс меня успокаивает, бои меня приземляют и успокаивают. А вот такие ситуации землю из-под ног выбивают.

Пиздец. Просто пиздец.

Это как вообще все выносить?

Я мать ее набрал, а она мне в ответ ушат мольб о том, чтобы вернул дочь на место, ведь она больная, ей уход нужен.

Уход? То есть удары по лицу с кулака от отца — это уход, так это называется сейчас, да?

У меня в голове не укладывается, как ему в голову такая мысль вообще пришла.

До сих пор подкидывает от гнева, хочется вернуться и доложить сверху, чтоб, сука, страдал и плакал, чтобы молил меня прекратит, но я буду с улыбкой на лице продолжать.

Просто буду знать, как ему невыносимо больно. Этот вой будет песней, усладой для ушей.

— Злата домой не вернётся. Я занимаюсь ее здоровьем, и займусь вопросом с полицией. Побои сняли, а этот уюлюдок сядет. Чмо болотное, так и передайте. И куда вы вообще смотрели? У вас дочь больная, у нее сердце могло не выдержать!

— Ты не понимаешь, с кем имеешь дело.

— Да с кем? Мне плевать, я не допущу, чтобы он к ней даже на три метра приблизился. В этом вся, блять, разница между вами и мной.

Послышалось молчание, удручающее и колкое.

— Ты понятия не имеешь, во что ввязываешься. Это не не шутки, парень, я пыталась что-то сделать, и не тебе меня попрекать в бездействии.

Она ещё и разревелась мне в трубку, после того, как я не сдержался и наорал. Как иначе. Я вообще не выгружаю это все.

А уже позже, просматривая материалы, которые прислал помощник деда, с особым отвращением вчитываюсь в слово спецслужба.

Гондон ты, а не спецслужба.

В клуб приезжаю вибрирующим от злости. Меня ломает на части, что даже не реагирую на приветствия, пока Глебыч меня по плечу не хлопает, мол, ты че, пацан? Отмахиваюсь от него и в раздевалку топаю. У меня сейчас ноль процентов способности говорить, ноль процентов терпимости, перед глазами Злата,

Этот удар и еще страшные слова о ее болезни.

Маша еще масла в огонь налила, ляпнув, что предварительно понятно, что у нее… и в таком случае нужна пересадка. Ей и пересадка сердца! Что это долго и сложно, а еще есть очередь. Детали расскажут уже после осмотра кардиолога.

Мне нахуй не нужны неточные данные, я хочу знать наверняка, что происходит. Пусть пиздец, но точный. Млять.

С силой ударяю по двери в раздевалку, и она лопается от силы удара. Руки в хлам, но это меньшее из бед. Полоскает изнутри серной кислотой, все в ноль выжигая. Одни ошметки. В одну точку смотрю, понимая, что зверею и дурею. В таком состоянии на ринг нельзя.

Это неспортивно, это непрофессионально, это ниже моего достоинства. Но отменить бой не могу.

— Белый, ты офигел, что ли? Ты че творишь? Дверь менять придется, — Глебыч меня догоняет, резко за плечо к себе пытается развернуть, а я же с локтя ему ответку выдаю.

— Отвали, — рычу и на скамью падаю. — Похер мне на дверь, на зал, на клуб, на бой, на все мне глубоко похер. Пусть хоть земля под ногами разверзнется.

Руками упираюсь в деревянную поверхность и начинают отжиматься.

— Хера себе заявочки. Ты че буйный у нас? Че случилось, блин?

Молчу, пока не доделываю положенную десятку, затем вторую. Пот льется по лбу. желание убивать не пропадает, только усиливается. Давление в мышцах пульсирует, вены прорываются наружу. Сейчас полопаются к чертовой матери и хер с ними!

— Вэ, бляха, да что случилось? Ты себя видел?

Встаю и как на шарнирах к нему двигаюсь, с силой челюсть сжимая. Глебыч на меня смотрит в шоке, внимательно так рассматривает. Может что-то и понимает, ведь мы не первый год знакомы, может и нет. Но больше ничего не говорит, только кивает, мол, “ок. Понял”. Тебя лучше не трогать сейчас, собака бешеная.

— Тебе помощь нужна? — сжав руки в кулаки и сложив их перед собой на груди, спрашивает он.

А мне реально нужна индульгенция после убийства одной суки. Я не праведник, конечно, но никогда еще никто не вызывал во мне такого острого желания убивать.

Маша сказала, что били ее давно, и что все тело усеяно синяками и ссадинами. старыми. Переломы, правда зажившие, тоже имеются. Это же собранное лего!

— Я не уверен, что она не понадобится, так что спасибо.

— С сестрой что? — хмурится он, оглядываясь по сторонам. Все уже в курсе, что у моей сестрицы проблемы с ее недосталкером и бывшим телохранителем. Бывшим сбежавшим, нахер, телохранителем.

Отрицательно машу головой, в волосы вцепившись. Ненавижу все это, просто не перевариваю. Сколько, сука, можно переживать плохие события? Когда мы, блять, заживем нормально? Все причем?

Вот как началось плохое, так и не заканчивается. Как прокляли, сука!

— Девчонка та? — тише спрашивает, и у меня снова пульсация в голове нарастает. Не просто девчонка, а моя девочка. Это совсем разные, мать вашу, вещи.

— Позже, — рычу в ответ и иду переодеваться, пока Глебыч громко так выдыхает и вообще невпопад говорит:

— Да найди ты себе кого попроще, ну видно же, что девочка-девочка. Тихоня. Вот и не хочет с мажором дел иметь.

По затылку битой на раз-два умело мой друг работает. Орудует ею мастерски.

— Злата моя девушка. Запомни и другим передай. Еще раз ляпнешь чет про нее такое, я не посмотрю, что друг, просто дам в табло. Не обессудь. Я сейчас пиздец какой злой, Глебыч. Не доводи до греха, — цежу злобно и изо всех сил пытаюсь себя сдержать, чтобы не нахамить больше. Это эмоции, их дофига во мне, а еще я бешусь, что сейчас не день, и что кардиолог не может прямо сейчас глянуть Злату и провести обследование.

Я четко решил для себя, что решу все проблемы и заберу ее себе. Уже забрал, потому что она полностью моя. Даже если сама еще это отрицает, но внутри все ко мне магнитится.

— Хорошо. Девушка. Успокойся. До боя полчаса, себя собери, пожалуйста, до кучи, чтобы потом я не собирал тебя по частям.

Бросает мне недовольное напоследок и уходит, а я снова падаю, в этот раз на пол, и начинаю отжиматься.

Вот только ничерта не помогает избавиться от мыслей, что эта девчонка превращает меня в суфле, из которого лепить можно че хочешь вообще.

И что я больше не представляю, как без этого всего жить.

На бой выхожу в бешеной ярости, которая затапливает тело до краев. В какой-то момент зрение сужается до одной единственной точки передо мной.

Соперник что-то выкрикивает, но уши залило бетоном. Я максимально зол, это чертовски хреновая ситуация при любом раскладе.

Из зала скандируют “Белый”, слышится ор, свист, кто-то начинает потасовку. Все это лишь на фоне, ведь в реальности начинается бой.

В замедленной съемке вижу, как мой соперник скалится и что-то выкрикивает. А затем недвусмысленно намекает, как он меня уложит. Жестами намекает.

Я же стою не двигаясь.

И в следующую секунду уже двигаюсь как никто другой. Во многом я преуспел, бои — одно из таких занятий. Я не свяжу свою жизнь с этим спортом. Когда-то батя меня привел в класс по боксу, чтобы гормоны устаканить, и я втянулся.

Правильно сделал.

Вот только сейчас не помогает.

Наношу сокрушительный удар и отправляю парня в нокаут, но остановиться уже не могу. Даже когда он без сознания на мат приземляется.

Даже когда подняться не может, я за грудки тягаю его и кричу, чтобы он, падла, поднимался.

Зрение мутится.

— Вставай! Мужиком будь!

Меня выносят с ринга, пока я отмахиваюсь, ударяя по всему, что вижу. В себя прихожу только тогда, когда ушат ледяной воды на морду прицельно попадает.

Передо мной вырастет Глебыч, хмурясь и ударяя по роже ладонью.

— В себя приди, Белый!