Серая шейка. Непридуманная жизнь

Нас не ждали. А мы припёрлись

Первый год трудовой жизни почти лишил меня сил.

Я пришла в газету обкома комсомола в год развала этого комсомола. Финансирование урезали. Нужно было сокращать расходы, в том числе коллектив. А тут еще непонятно для чего редактор взял двух молодых специалистов. Уволить нас нельзя. "Старики" уходить, понятно, тоже не хотели. И тогда коллектив объединился против новоприбывших. Решили вынудить нас написать заявления по собственному.

В редакции милые интеллигентные коллеги изысканно травили двух молодых специалистов. Самая "вкусная" часть ежедневных планерок была посвящена нам: бездарным и ежемесячно не выполняющим план по строчкам. Каждая наша заметулечка подвергалась строжайшему анализу. Каждое слово повергалось осмеянию. Нам урезали зарплату.

Мне выделили куратора из "стариков" — жену того самого офицера, пустившего струю с балкона комнаты, ради которой я приехала в незнакомый город и коллектив. Маленькая, морщинистая, злобная и вертлявая как обезьяна, тётка изводила меня садистки. Она врывалась в кабинет и веером мне в лицо бросала листы с материалом:

— Перепиши! Не разбираю твой каракули!

Однажды она ненадолго оставила меня в покое. Я раскапывала интересную резонансную тему. Наклёвывался гвоздь на целую полосу. Моя обезьяна все оттягивала публикацию. И как-то утром я увидела свой материал опубликованным — действительно гвоздь и на полосу. Но под обезьяньей фамилией, с другим заголовком. Ну и в тексте, когда я смогла более-менее вчитаться после потрясения — тоже было частично переписано в обезьяньем стиле. Она была выпускающим редактором по номеру и молчком заменила плановый материал "на свой". Это дно!

Редактор не вмешивался. Москва светила ему рубиновыми звездами. Манила большая политика. Андрей, коллега по несчастью и "бездарности", держался крепче. За ним стояла жена, активная и самоуверенная как стадо бизонов. И решительная:

— Ребята, хватит терпеть издевательства! Вам нужно устроить забастовку на рабочем месте!

И мы устроили!

До сих пор не верю, что решилась в этом участвовать. Я — человек неконфликтный. Мне сказать "нет" наглецу удается с трудом (и далеко не всегда удается, если честно). А тут просто дичь — забастовка в коллективе.

Без поддержки Андрея и его жены меня бы съели в первые месяцы. Я просто написала бы заявление об увольнении по собственному желанию и ушла в туман. А в перспективе был именно туман и ничего больше. Газет в городе было по пальцам пересчитать. И никто не ждал меня, бездомную и "бездарную".

Нас травили. Мы держались с упорством космонавтов, оказавшихся за бортом. Старики потихоньку сбегали с тонущего корабля. Комсомол уходил с политической сцены. Редактор, на амбициях которого держалась слава газеты, потерял к ней интерес и вскоре уехал в столицу. На его место пришел другой. Но тоже не долго продержался. К концу первого года работы в штате некогда крупной газеты осталась лишь я и злобная обезьяна на должности и.о. редактора. Она не смогла убежать в другое место из-за своего мерзкого характера. Её слишком хорошо знали, чтобы взять на работу. Меня же знали мало и, во многом благодаря этой гадине, с плохой стороны.

Год прошел в скитаниях по чужим углам.

Началось с раскладушек у добрых людей христа ради.

И общаги.

Первое общежитие организовала мне мама через знакомых. Меня даже пригласили на беседу с директором техникума, который, оказывается, ждал от меня лично благодарности и ответной услуги — информационного сопровождения его грандиозных заслуг перед образованием области.

Помочь с устройством в общежитии приехал папа. Это был единственный случай его активного участия в моей жизни. Обычно его участие ограничивалось словами:

— Ну и жопу разожрала!

Даже когда от той жопы осталось лишь название.

— Вы замОк поскорее врезайте, а то дверь унесут. — Посоветовала нам комендант.

Мы с папой разом притихли:

— То есть как унесут?

— Да очень просто. Снимут с петель и унесут. Где потом дверь брать будете?

Комната меня не испугала. За пять лет скитаний разруха, грязь и тараканы были мне хорошо знакомы. Мы принялись выгребать горы мусора. Зашли девочки-соседки и предупредили:

— Будь осторожна с парнями. Здесь бандитская группировка свои порядки держит. Не понравишься, могут что угодно сделать. Защищать никто не полезет.

Понятно стало, что нравиться тем парням тоже было опасно. Бандитских группировок тогда было много. Они росли как грибы после дождя, сплачивались, развивались, учились наклонять и убивать. Много этих волчат поляжет потом в разборках, а выжившие станут "авторитетными предпринимателями".

А потом я пошла в туалет... Это была просторная комната с подиумом и несколькими углублениями в нем. Без единой загородки. Как сцена. И везде были кучи: на подиуме, рядом, по углам, даже у входа. Видно было, что присаживались по нужде где придется. Скорее всего ночью, в темноте. В туалете не было ни одной лампочки.

Обсуждать это с отцом я не собиралась. Но и он приуныл. Папа успел прочистить засор у умывальнике, чтобы через огромную лужу на полу добраться до раковины и, похоже, побывал в мужском туалете.

— Собирайся, доча! Что угодно сделаю, корову продам, но ты тут жить не будешь!

Корова уцелела. И папа больше не проявлял интереса к бытовым условиям старшей дочери. Как водится, все заботы традиционно решала мама. Она выпросила комнату в другом студенческом общежитии. Явно, в благодарность кому-то обеспечила дефицитную японскую тряпку.

Туалета в общежитии не было вовсе. То есть для меня не было. Бабки-вахтерши держали его на замке. Эти же вахтерши блюли мою нравственность. Когда впервые поздно вечером в мою дверь заколотили кулаками, я удивилась.

— Откройте дверь! У вас мужчина!

Я открыла. Позволила обыскать комнату. И даже слова против не сказала.

Впервые за много лет я обрела уголок без соседок, без хозяев, без клопов и тараканов. Только я одна! На своем собственном, личном и — о, боже! — новом диване.

Мамина подруга, через которую "выбили" комнату, навестила меня и скривилась на диван:

— Неужели мать не могла тебе что-то поприличнее купить? Хотя бы польский диван, а не уродство местного производства.

Но я любила этот диван. Новый. Мой. Без разных подозрительных пятен, свидетельств бурной жизни чужих мне людей. И сейчас этот диван стоит у меня на даче. Много всего было прожито на нем и пережито.

Кроме дивана в комнате стояли убитые тумбочка и двустворчатый шкаф, телевизор и не новая, но очень чистая маленькая печка с духовкой.

Мечта, а не жизнь!

Завтра проды не будет. Но во вторник сразу несколько.