Серая шейка. Непридуманная жизнь

Угощайся

В палату меня везут на высокой каталке и с этой высоты опрокидывают на низкую кровать. Метко! Натренировались!

Начинаю мерзнуть. Конец августа, к ночи сильно похолодало. Климат у нас резко-континентальный. Дневная жара легко к ночи перетекает в минус. В последние дни августа опускается до нуля и ниже. Пропотевшая за день схваток и роды, мокрая хоть выжми, рубашка начинает остывать, и меня потряхивает. От холодной мокрой тряпки на теле. От ёмкости со льдом, которую положили на живот. От пережитого. Хочется согреться и переодеться в сухое. И помыться! Но это уже дома, после выписки. Душ для рожениц не предусмотрен, только обработки промежности. Представляю, как я воняю, на мне же коркой засыхает пот.

Надо бы поспать. Я сутки без сна. Но не получается. По коридору мечется женщина и голосит во всю мощь здоровых легких:

— Ой, мамо, больно! Ой, мамо, больно!

И так нескончаемо. Одна и та же фраза.

Медсестры между собой говорили, что привезли цыганку таборную. Роддом специализированный, под инфекцию. Поэтому сюда везут рожениц без медкарты. Девочки шепчутся, гадая, как скоро цыганка сбежит из роддома после родов. У них вроде бы так принято, родит — и сразу убегает в табор, вроде бы полагается к мужу... А за ребенком через несколько дней приходит целая делегация и забирает. Господи, к какому еще мужу... У меня так там сплошная рваная рана, словно снаряд во мне взорвался. Я даже сесть не могу — сплошные швы. И меня предупредили — не сидеть, швы разойдутся.

Вторая ночь без сна. Слишком устала, чтобы уснуть.

Утро встречает криком в коридоре:

— На обработку!

После приносят завтрак. Вкусный! Сытный! Какое счастье попить и забросить в себя еду. Желудок благодарен — в нём сутки ничего не было.

Едят и мамочки, и детки. Всем приносят детей на кормление. Но не мне. Мой в реанимации. Грудь разрывает! Она и так у меня была большая. А сейчас просто огромная. Тяжёлая. Горячая. Словно из камня. Бюстгалтеры запрещены. Поэтому ношу грудь в руках.

Между ног толстая тряпка. Трусы тоже запрещены. Приходится семенить с зажатой ногами тряпкой. Картинка та ещё. Но никто не смеётся. Тут все в одинаковом положении. Ну, кроме платников, конечно. У них отдельные палаты. С телевизором, как будто он нужен роженице. И к ним пропускают родственников. Прямо в палату! Через общий коридор. Вот сейчас мимо меня проходит целая счастливая делегация с цветами. Трусы и бюстгалтер нельзя. А делегации посторонних людей — можно? Странные правила.

У нас в палате две мамочки почти перед выпиской. Уже отошли от родов, здоровенькие. И дети тоже. Им передают еду целыми сумками.

Удивительно, но кормят здесь не просто нормально, а превосходно. Сытно! Вкусно! Как-то по-домашнему. В супе даже кусочек мяса есть. Не сравнить с тем голодным пайком, который выдавали в стационаре на сохранении. Явно, столовой заправляет человек с совестью и с любовью к своему делу.

Родственники то и дело кричат под окнами, поздравляют, спрашивают, что еще нужно принести. Обе мамочки весёлые.

Четвёртая в палате отказница. Совсем молоденькая девочка, рыженькая, в конопушках. Она не хочет кормить ребенка. Ей приносят, стоят возле неё, но она даже не поворачивается. Так и лежит весь день — почти уткнувшись лицом в стену. Молчит. Ребёнка кормят другие, у кого много молока.

У меня сейчас грудь лопнет. Иду в ординаторскую просить помощь. Сама выцедить ничего не могу.

— Какая ты жадная. Молока ребенку жалеешь! — припечатывает меня врачиха. — Гладите себя... Вот так надо сцеживать! — И она с силой жмёт мне на сосок. Из него появляются две капли молока и... У меня течёт по ногам — больно было так, что я описалась.

Господи, но почему со мной всё не по-людски?!

Мне передают пакет с продуктами от мужа. Открываю... Блять! И закрываю. Ну нет, я не смогу это вытащить на белый свет. Быстро прячу в тумбочку под заинтересованные взгляды веселушек.

Выхожу ненадолго из палаты. Постоять у окна. Продышаться. Когда возвращаюсь, веселушки напряжённо меня разглядывают. Переглядываются между собой. Потом одна протягивает мне блинчик:

— Угощайся!

Я отказываюсь. Они что, заглянули в мою тумбочку, пока я выходила?

Там, в передачке от любимого мужа, лежат несколько холодных картофелин, сваренных в мундире. И четверть капустного кочана.

Но я же приготовила для себя продукты в роддом. Показала ему, что нужно принести: маленькая шоколадка, сказали, после кровопотери сразу полезно. И хороший чернослив. Чтобы легче было сходить в туалет, не тужиться после родов. Он что, всё забыл? Как обычно, пропустил мимо ушей.

Под окном меня выкликают. Это Кирилл. Открываю форточку. Как ты? Как сын? Еще не приносили? И радостно и гордо кричит:

— Я сыра себе достал. Такую очередь отстоял...

Себе?

«А мне?» — хочется спросить. Но нельзя. Соседки очень заинтересованно греют уши. Будет о чём почесать языки. Поэтому я кричу в форточку, чтобы продукты мне не носил, здесь очень хорошо кормят.