Серая шейка. Непридуманная жизнь

Вы не врач

Наша — да, теперь уже наша — квартира остается местом сбора всей прежней компании. Мне тяжело готовить застолье. Но отрываться от людей не хочется. И без того последние месяцы никуда не вылезаю. Только больничная палата и квартира.

Сама себе напоминаю живую кучу. Ну как живую... условно живую. Страшно боюсь собак и велосипедистов. Этот страх из детства. Думала, уже в прошлом. Но беременность вынула его из глубин памяти.

Я лет в десять училась ездить на велосипеде. Домашние меня стыдили, что не научилась до сих пор. Вот и старалась, преодолевала себя. Велосипед был взрослый, мужской, тяжелый. И я, хоть и крупная не по годам, но всё же ребёнок, с великом не справлялась. Ноги не дотягивали до педалей, что привычно вызывало насмешку взрослых — «коротконогая». Пару раз очень больно ударилась железной рамой между ног. Стало еще страшнее ездить. И вот такую велосипедистку, вихляющуюся из стороны в сторону, сбила огромная собака и кинулась на меня, уже лежащую на земле. Хозяйка успела. Оттащила собаку, извинялась, что калитка оказалась открыта, а у собаки щенки. Но собаки и велосипеды превратились в источник страха.

На прогулку сползаю по лестнице почему-то спиной вперед. Боюсь, что споткнусь и упаду на живот. Во дворе вздрагиваю от лая, шарахаюсь от великов и детей. Их тоже почему-то сильно боюсь. Кажется, подбежит такой мелкий шубутяка и обязательно ударит меня в живот. Хотелось бы сказать про себя «хрустальная ваза». Но нет, скорее огромный курдюк на ножках, тоже, кстати, вздувшихся.

И сама себе не нравлюсь. Впрочем, как всегда. Но как Кирилл терпит меня такую? И секс у нас на минималках. Мне нельзя — матка в тонусе. Кирилл первое время млел от минетов. Бывшая не баловала. Ей было противно. Но переведенный из разряда запретных удовольствий в рядовые, минет скоро наскучит мужу. Ну ничего... Вот рожу, быстро восстановлюсь, и мы нагоним всё, что упустили. Дети, я читала, спят первое время почти круглосуточно.

Последние месяцы терзала себя страшными мыслями, но спросить врачей боялась. Как в случае с подозрением на порок сердца, еще раз решат, что рожать мне нельзя. В правой подмышке растет довольно плотная шишка. Почему-то думаю, что у меня рак. Молчу как рыба. С врачами страшно общаться. С мамой я не привыкла к доверительным беседам. В детстве пыталась, да. Я в себе не умею держать, всё выбалтываю. Но ответную реакцию слишком хорошо знаю. И тут попадаю к врачу пожилой, доброй, спокойной. Мне кажется, она не будет оскорблять. Показываю ей свою шишку, замираю...

— Ну это совсем не страшно, милочка, вы зря так беспокоитесь. Это третья молочная железа. Такое бывает. Грудь у вас увеличилась во время беременности, вот и третья выросла. Вы её просто не замечали раньше.

Ну просто гора с плеч упала! И где-то в подкорке возникает «сучье вымя», «порча», «навели». Откуда это вообще в моей голове? Из далёкого детства? Никогда не интересовалась бабскими суевериями. И вспоминаю наших самых ближних соседей по посёлку. Мы не общались. Не знаю причины. Но бабушка иногда в сторону соседской усадьбы бросает: «Ведьма!».

Неожиданно после отпуска Женька возвращается в женатом статусе с молодой женой. И как это случилось? Ни слова, ни намёка не было о том, что у него дома девушка. И вот уехал в отпуск и возвращается женатый.

Все наши встречают молодую жену тепло.

Она и правда молодая. Младше нас всех. Девушка милая, небольшого роста, крепенькая, с мягким славянским лицом. И имя тоже мягкое — Юля. Видно, что хозяюшка. Где-то даже похожа на меня. Наверное, это Женькин типаж — маленькие домашние блондинки.

Образование у Юли какое-то зачаточное — училище. Судьбы мира её не особо волнуют. Впрочем, и сам Женька тоже не любитель взлетать в высокие сферы, хоть и образование у него, можно сказать, элитное, высшее, столичное. Думаю, у них всё получится.

Летом мы успеваем навестить моих родителей. И я оказываюсь как никогда близка к катастрофе.

Мы собираемся на поезд. С нами маленький, года четыре, племянник. Из-за него и едем, нужно доставить внука к дедам. Днем выходим прогуляться по городу, нужно ведь и подарки хоть небольшие прикупить. На нас пялятся.

Молодая пара, явно не богатая, с маленьким ребенком и беременны вторым? Картинка по нынешним временам редкая. Рожать почти перестали. Жизнь такая, что самим бы прокормиться.

Больше всего на нас таращатся китайцы. Их в городе много. Международная «сумочная» торговля переживает бум. В ходу натуральный обмен. Наши меняют алюминиевые мясорубки на синтетические спортивные костюмы с белыми лампасами.

В Китае вторые дети запрещены. Поэтому мужчины-китайцы с восторгом следят за нами глазами. Один в очереди не выдерживает и на ломаном русском, указывая попеременно на нас пальцем, спрашивает племянника:

— Мама? Папа?

Племянник долго лупит в него огромными голубыми глазами. Ну чисто сердитый совёнок! Набирает побольше воздуха и гневно отвечает:

— Ты чё! Дядя Кирилл! Тётя Маша! Мама в Усть-Куте! Папа в Усть-Куте!

Китаец пугается. Он, конечно, ничего не понял из пулемётной словесной отповеди. Но ребёнок явно разгневан. И мужчине страшно. Не нарушил ли он какие законы? В то время китайцы были пугливые.

Племянника в дорогу оказывается проще собрать, чем Кирилла. Он тянет, сидит до последнего за столом, ест словно в последний раз, потом удаляется в туалет и застревает там. Да ёш твою клёш! И вот я уже близка к истерике, буквально вытаскиваю его из дома.

На поезд мы предсказуемо опоздали. Состав уже двинулся. Наш табор: Кирилл с рюкзаком, маленький мальчик и я с огромным пузом — с грехом пополам на ходу вскакиваем чуть не в последний вагон, добираемся через весь состав к своим местам. Я падаю на полку в плацкарте и... о ужас! Нет! Нет! Нет! Только не схватки.

Долго лежу, уговариваю себя, дышу на счёт, успокаиваю. У проводницы круглые глаза. Понятно, ей только роженицы не хватает!

Но Господь милостлив. В самые опасные моменты он вспоминает обо мне. Спас и на этот раз.

Домой возвращаемся быстренько. Скоро рожать!

С Кириллом я теперь осторожна. И в обратный путь на поезд собираю его загодя, перед выходом много раз напомнив:

— Сходи в туалет, не тяни до последней минуты.

Позорище, конечно, со взрослым мужчиной, офицером, как с неразумным. Но второй гонки за поездом мы с пузёнышем можем и не пережить.

— О-хо-хонечки... Намучаешься ты с ним, Машка, — тянет бабушка. И она еще не представляет КАК. Да и я сама не представляю.

Но люди же все разные, правда? У кого-то шило в одном месте. Кто-то вот такой, немного тормознутый. Всё нужно сказать по несколько раз. Иначе не слышит. Но надо уметь прощать. И не циклиться на мелочах. Тем более что ни с кем и никогда мне не было так хорошо. Даже просто обсудить книгу, фильм, жизнь, проклятую политику. В нас так много общего. Вечером дома жарим обычный репчатый лук на сковородке, едим его с хлебом и смеёмся. Оказывается, и любое блюдо у нас одно на двоих.

Так приятно засыпать вместе, обнявшись.

Кирилла перед сном потянуло на откровенность. Не вспомнить сейчас, что за повод был. Он вдруг начинает мне рассказывать, с кем из наших знакомых он трахался в своём воображении. Да почти со всеми, выходит? А особенно бы хотелось с младшей сестрой Надюшки. Она просто красотка. Но в нашу компанию не стремится. У нее жених из новых русских. Недоступная Кириллу и поэтому самая желанная? И — о ужас! — список женских имен перетекает в список имен мужских!

Ну это уже слишком для меня! Начинаются схватки.

Кто запустил эту утку, что женщины быстро забывают про тяготы родов? И главное, многие так любят тиражировать явно мужской вывод. Я вот ничего не забыла. Помню весь ужас первых двух суток до мельчайших подробностей.

Роды у меня начались с откровений мужа.

Но первое время я пыталась себя убедить, что это и не схватки вовсе, а так... сейчас пройдет. Ну пройдет же, правда? Я просто излишне обостренно откликнулась на честный рассказ мужчины. Нужно ценить откровенность. Это доверие! А я прям как баба базарная распсиховалась. Нет, внешне я никак не показала свой шок. Не возмутилась. Но внутри всё сжалось и... что это? Схватки?

Господи, как страшно! Нет! Не хочу рожать!

Ночь я проходила из угла в угол, дожидаясь, когда псевдо-схватки утихнут. Муж спал! Серьёзно? Да, усиленно спал в единственной маленькой комнате, где из угла в угол всю ночь телепалась жена с пузом.

К утру я смирилась — точно схватки. И пошла готовиться в роддом. Проверила сумку. Собственно, ничего с собой нельзя, разве что тапочки. Ну и документы, конечно. Мою толстую медицинскую карту. Срезала ногти — нельзя с ногтями. Хотя с чего бы? Что у меня там, грязь? Может, трупный яд? Побрилась во всех стратегических местах. Но это хоть логично. Позвонила в скорую.

Проснулся муж. Засуетился.

Со скорой приехал парнишка фельдшер. Попросил мою карту, полистал и буквально затрясся:

— Что делать? Что делать? Дежурный роддом далеко, за городом. А если не довезу? Столько осложнений... Что делать?

Господи, мальчик, ты хоть думай не вслух! Это я роженица, меня нужно успокаивать.

Поехали в роддом в центре города. Совсем рядом — пять минут езды. Может, примут.

— Я попрошу, — уговаривал скорее себя фельдшер.

Меня приняли. Дежурила врач, которая помнила меня по стационару. Ну и гнойничок нашли при осмотре. Повезло, можно сказать. Достаточно, чтобы оставить в роддоме, который работал «на инфекцию». А мне было важно, что не за город. Как туда Кирилл добираться будет?

Первым делом мне заявили, что я перехаживаю. При каждом замере живота мне увеличивали сроки и наувеличивали до той даты предполагаемого зачатия, когда мне и беременеть было не от кого. Кирилл был в отъезде. По официальному сроку выходило, что я ребенка нагуляла. Пыталась спорить. Но аргумент был железный:

— Вы не врач.

— Да, я не врач. Но я как бээээ присутствовала при зачатии. У меня может быть крупный ребенок. Вам так не кажется?

— Ну что вы там себе насочиняли. Крупный с вашей комплекцией? Мышь не родит слона.

Ребёнок крупный. Таз узкий. К этому выводу пришли спустя много часов. Почему-то, без конца гоняя меня по обследованиям и придумывая мне разные диагнозы вдобавок к реальным, никто не удосужился мне измерить таз. И ни разу ни у кого не возникла мысль, что ребёнок слишком большой для меня, с моими 155 сантиметрами роста я была просто пузом на ножках. С единственным плодом в животе.