Серая шейка. Непридуманная жизнь

Оперзал

Как же замечательно мне работалось в газете первые годы после декрета!

Редактор — очередная одинокая и пьющая — была, как сейчас говорят, не в ресурсе. Она с трудом вывозила свой минимум, чтобы как-то лезть с указаниями ко мне. И я писала о чём хотела и как хотела. В редакцию прибегала только на планерки и чтобы сдать материал.

Вся наша редакция была из двух комнаток и одного захудалого компьютера. Там и писать-то было негде и не на чем.

Стычки, конечно, были. Куда без них в творческом бабском коллективе. Но не критично. Знавала я и худшее.

Это было время разгула демократии. Каждый сотрудник мог ознакомиться с ведомостью о начислении гонорара. Вот я и ознакомилась однажды. И обнаружила казус. Строчек у меня было больше, чем у других журналистов. А гонорар — меньше.

— Почему? — возмутилась.

— Потому что у тебя мужик есть! — отбрила редакторша.

— Так-то я здесь не бабой своего мужика работаю. — Возмутилась. — У вас есть претензии к качеству моей работы, чтобы снижать мне гонорар?

Претензий к качеству не было. И это вкупе с «мужиком» делало меня в глазах одиноких дам постбальзаковского возраста еще более ненавистной. Ладно бы бездарью была. Можно было обозначить меня тупой замужней клушей и успокоиться. Но, увы. Приглашенный эксперт и журналист неоспоримо высокого уровня, проанализировав нашу газету по просьбе «сверху», охарактеризовал меня как «золотое перо».

Одинокая женщина, у которой, по её собственному признанию, не осталось знакомого женатого мужика, с которым бы она не переспала, не могла простить мне моё семейное счастье. Её пользовали и бросали. А у меня был один любовник, и он на мне женился. Однозначно, меня следовало топить в унитазе по совету нового главы государства. И она топила. Исподтишка. Мелко. Гадко. Но регулярно.

Нашу газету вывели из муниципального имущества и готовили к переходу в акционерное общество. Выше редактора назначили главного редактора. Тоже журналиста. Но намылившего лыжи в депутаты и функционеры. Вот тут меня и решили утопить окончательно.

Неожиданно в редакции созвали общее собрание коллектива. И уже на месте я узнала, что причина сбора — моё нездоровое поведение. Шо, опять? (тоном волка из мультфильма «Жил-был пёс»). Давно ли меня «разбирали» на первом курсе как буржуазного индивидуалиста? Что опять не так со мной, «золотым пером» этой газетёнки и патологически дисциплинированным (и чуть ли не единственным из творческих единиц непьющим) сотрудником?

Все коллеги молчали. Выступила, как ни странно, пожилая дама-бухгалтер. Я с ней очень мало пересекалась. Оказалось, я веду себя в корне неверно. Критикую руководство. Вслух! А критиковать можно лишь жизнь замечательных людей из сферы шоу-бизнеса.

Да, я критиковала. Руководство ушло на месяц в запой. Её работу передали мне. Вместе с руководством ушла в запой и её сестра, принятая непонятно кем, но исправно в трезвые дни набиравшая на компе телепрограмму на неделю. Набор тоже упал на меня. Прочие сотрудники печатали медленно. Одна лишь я вслепую десятью пальцами. В итоге кроме своей работы я выполняла обязанности редактора и полностью набирала вручную всю еженедельную газету. С полной телепрограммой! И мне за эту каторгу даже заплатили. Как сейчас помню — купила килограмм пряников на премию.

Новый «всем наСЯльникам наСЯльник» (а именно так китайцы переводили наше «генеральный директор») попенял мне прилюдно, но спустил возмущение бухгалтера и гробовое молчание резко протрезвевшей части коллектива на тормозах.

Причину демарша я узнала позже. Газету акционировали. Часть акций полагалось по закону распределить среди коллектива. Но выяснилось, что коллектив добровольно отказался от законной доли акций. Да, именно так! Мы отказались! Воля народа запротоколирована. И даже имеются подписи. И моя в том числе!

Два и два сложились в моей голове. И травля в мою сторону. Я была самая языкастая и работала в газете дольше всех. Могла поднять бучу. Заявить о подделки подписи. И неожиданно выделенная редакторше от города квартира. Однокомнатная, но вполне себе достойное «спасибо» за фальсификацию «отказа» коллектива от своих прав при акционировании, чтобы не распылить так нужные акции.

Собственно, ценным активом была не газета, а солидный торговый комплекс в центре города, который акционировался одним пакетом, как бы в нагрузку. Хотя всем было понятно, что в роли неликвидной банки консервов к палке докторской — торговому центру, идем именно мы, газета.

В пору приватизации это была так, мелкая шалость. Намекнуть на увольнение с волчьим билетом излишне вольному работнику — какая ерунда. В те времена могли прикопать не образно, а очень даже конкретно, живьем в сырую землю. И прикапывали!

Хозяином нашей газеты стал чиновник городской администрации. По сути. А в телесном виде к нам пришел какой-то мутный чел в малиновом пиджаке — они все тогда были в малиновых. Иногда в темно-изумрудных. Два классика назвали таких «зиц-председатель». Помните Фунта из «Золотого телёнка»? Практика НЭПа пригодилась в перестройку. Тоже был востребован номинальный, для официоза и для создания видимости собственник. Чтобы чиновники могли присвоить бывшую государственную собственность. И чтобы в случае неожиданных неприятностей было кому принять наказание.

Наш Фунт развил бурную деятельность. Коллектив перевели в новое помещение — большую комнату, разделенную низенькими перегородками. Генеральный называл это «операционный зал». Меня усадили поближе к кабинету генерального директора, напротив свеженанятой секретарши — рослой сочной девицы.

Не было у нас в редакции нужды в секретаршах. Но, похоже, возникла. В чем состояла её работа, я так и не поняла. Но моя работа встала намертво. Мне вменялось сидеть в «оперзале» от звонка до звонка. И писать там же, на этом оживленном перекрестке, где шастали люди, хихикала секретарша и смотрел телевизор новый член коллектива — заместитель генерального директора.

New член изначально был нанят водителем. Его привела к нам за руку жена по направлению из службы занятости. Водила был дико безграмотным. Если там были за спиной семь классов школы, то лишь благодаря профессиональному подвигу педагогов. Или их попустительству. Но оперился он очень быстро.

Малиновый пиджак и водила были чужеродными телами в нашей среде. Они основательно сдружились и уже в новой должности этот вчерашний пролетарий, а ныне руководящий член, являлся к нам на творческие планерки и учил нас писать:

— Ты, Мария! Ты чё в натуре творишь? Про игровые салоны написала хуйню какую-то. Друган нашего директора обиделся. У него игровые салоны. Да они доброе дело делают — подростков с улиц уводят. Какая зависимость?

Заткнула я его быстро. Просто предложила поменяться обязанностями, если такой умный. Я сейчас сажусь за руль и развожу по точкам свежий выпуск. А он идет к депутату Госдумы и пишет с ним интервью о перспективах международного кластера на границе с Китаем.

Дурачёчек заткнулся. Но явно не надолго.

Вот это я попала! Надо уходить, пока не заставляют писать хвалебные репортажи из саун с блядями. И я объявила громко — уйду по первому приглашению.