Серая шейка. Непридуманная жизнь

Роднулечка

Попытка молодого и горячо любимого мужа демонстративно замутить тройничок не стала концом семьи.

Была ли это только попытка? Или все же измена состоялась не только в мыслях и на уровне "переговоров", но и на деле?

Кирилл мямлил. Сейчас я, взрослая и хлебнувшая смертельную дозу лжи и предательства, любые нечеткие формулировки прочитала бы как признание его вины. Тогда, молодая и верящая мужу больше, чем себе, и патологически честная, убеждала саму себя — он бы признался, если бы что-то было. Он не стал бы от меня скрывать.

Тогда я не особо требовала конкретики. Трусила? Ведь пока муж мекал и бекал, я могла придумать ему любые оправдания.

Или щадила его эго? Наивно... Разве он меня пощадил?

Думаю, я чувствовала вину за его поступок. Да, он пытался завиноватить меня. И напрасно. Я и сама, без его перевода стрелок, винила прежде всего себя. Потребности мужчины в семье на первом месте. Меня так учили. Это пресловутое «мужчина должен выходить из дома с полным желудком и пустыми яйцами». Вроде бы никто не говорил мне это явно. Но установка оказалась встроенной в меня. Базовой. Впитанной поколениями.

У меня хватало сил наполнить ему желудок. С яйцами, то есть яичками (Маша, ты же почти филолог!), было сложнее. Угроза выкидыша всю беременность. Послеродовые ужасы. Да, я признавала, что с опустошением мужниных яичек не справлялась. Ни количественно, ни качественно. Минет, когда-то страстно желанный мужем, потому что им пренебрегала первая жена, сейчас перешел в разряд обыденностей и, соответственно, перестал по-настоящему радовать. Это как зубы почистить. Просто снизить давление, выпустить пар. А где же страсть? Где наши ночи в угаре наслаждения?

Для меня самой единственной желанной эротической мечтой стал сон. Беспрерывный сон хотя бы шесть часов в сутки. Но звоночек, да какой там звоночек, целый набат прогремел. Мне следовало набраться сил и додать мужу ночными радостями. Иначе он возьмёт сам за пределами брака. Он это может. Мне ли, бывшей любовнице, не знать.

За событием, которое много лет спустя я обозначу как конец, как то самое ВСЁ, последовало почти четверть века образцовой семейной жизни. Помню, соседка по площадке, мать пьющего и буйного сына, способного перебудить ночью весь дом семейным скандалом, спрашивала меня:

— Мария, а вы с мужем когда-нибудь ссоритесь?

— Ссоримся, — отвечала я не без гордости. — Он дома все форточки закрывает, а мне нужен воздух — я раскрываю. Вот и ссоримся.

Поддерживать образ идеального мужа и отца я считала своей обязанностью.

Это другие могли костерить своих благоверных в хвост и в гриву. Наши друзья, Женька и его Юля, тоже родившие первенца, девочку, не скрывали ссор. Вернее, не скрывала Юля. В каждую нашу встречу она за спиной мужа жаловалась:

— Единственное, что ему интересно, — трахаться. Так и бы занимался этим круглосуточно. Ни подработать где-то, ни замутить своё дело — ему ничего не интересно.

От меня за 25 лет брака никто не услышал ни одного неуважительного слова о муже. Я даже имя ему придумала — Роднулечка. Первая жена звала его Кирюпсик. Унизительно, как по мне. Кирилл морщился, вспоминая. Но теперь он Роднулечка. Самый главный для меня и самый близкий, самый теплый. Самый родной.

Однажды на утеплителе двигателя его машины обнаружила это слово — Роднулечка. Кто-то из офицеров части подшутил, подметив моё ласковое прозвище. Ну и пусть завидуют. В большинстве известных мне семей жёны обозначали свои половинки по фамилии. Звать мужа по фамилии? Словно он школьник в классе, среди прочих учеников. А жена — учитель:

— Иванов, к доске!

А Роднулечка — он единственный.

Мы учились быть семьёй. Я тренировала терпение. Мне самые близкие, даже родители мужа, желали терпения. На каждом дне рождения, в редких телефонных разговорах, при прощаниях:

— Терпения тебя, Маша! — непременно слышала я от родных. Зачем они это повторяют? Чего такого мне приходится терпеть? Не уточните?

Хотелось крикнуть: «Засуньте свои пожелания себе в жопу! Я слышу в ваших словах не заботу, а издёвку». Но нельзяяя! И я улыбалась, благодарила. Я лучшая из жён. Заботливая. Ласковая. И терпеливая. Да, блять, терпеливая. И скребла ногтями по открытому мясу свои больные руки.

А чему учился Кирилл? Врать? Скрывать свои мысли? И свои поступки? Жить двойной жизнью? Не может такого быть. Он — самый лучший и самый честный. И да, образцовый. Если кто-то не услышал с первого раза, могу повторить: «Мой муж самый лучший!»

Помню, на корпоративе лениво отбрехивалась от приставаний коллеги. Он не был хамом. Не угрожал, не зажимал по углам. Интеллигент в каком-то там поколении. Бояться его не стоило. Просто привычка у человека изменять жене. Неважно с кем. И вот со мной он еще не изменял. Непорядочек. Надо исправить.

— Я люблю своего мужа и не собираюсь ему изменять. Не трать на меня силы. Посмотри вот Анна, молодая, не замужняя, огонь-баба! — Пыталась я перенаправить внимание на коллегу.

— Думаешь, твой муж тебе не изменяет? — Скучным голосом спорил коллега. — Сама же говорила, что стал в зал ходить, качаться, одеваться ярко. Давай отомстим ему, а?

Да, так и есть. Муж в последнее время взбодрился. Ну и хорошо. Это же ради меня. Работа у него сидячая, гиподинамия. Спорт необходим мужчине. Мне приятно на его тело посмотреть, не обезображенное пузом. И муж не уставал убеждать меня:

— Я единственный мужчина, который не изменяет своей жене!

И я легко верила, что чужие мужья — не образцы благонравия. Разоблачения сыпались кругом как из рога изобилия. Изобилия мерзости и подлости.

Часами, до боли в ушной раковине я слушала жалобы Наргиз. Вчера они с мужем были в ресторане. Очень крутом. Мне в таких не бывать. Возвращались на машине. Знакомый мужа — за рулём. Наргиз на пассажирском. А её муж с женой знакомого на заднем сидении.

— Он рассказывал мне, как она... ласкала его... руками, пока мы ехали к нашему дому! — Плачет в трубку подруга.

Мерзавец! Ну чем тут можно помочь? Какие слова утешения найти?

Когда я познакомила Наргиз с Кириллом, он ей не понравился. И не то чтобы она мне это как-то высказывала, но было ясно — не нравится. Изменял жене. Бросил с ребёнком. Я понимала её недоверие. Сама бы так же решила со стороны.

Мне её муж тоже не нравился. Резкий. Грубый даже. Демонстративно неуважительный к женщинам.

Наргиз оправдывала его поведение. Он рассматривает особо тяжкие дела. Там такие подробности, психика не выдерживает. Вот последнее дело... Погибла девочка, грудничок совсем. Подозревают, что была изнасилована. Да, среди таких деталей планка падает.

Разозлилась я уже позже, когда домашний падишах начал избивать Наргиз. И не просто пощечина — для него это было нормой поведения. А избивать до страшных синяков, когда Наргиз неделю не могла выйти на люди, срывая рабочие обязательства.

— И чего ты ждешь? — Спрашивала. — Когда он тебя убьёт?

— Ну не убьёт... — Отвечала подруга. — И развода он мне не даст. Не позволит. Ему нельзя разводиться. Это навредит карьере.

Хорошо, сучара, устроился. Избивать жену можно. А разводиться нельзя.

Над её работой муженёк посмеивался:

— Да ты пустое место без меня. Если бы не муж-судья, у тебя не было ни одного клиента.

Но кто их разберет, людей другой культуры. Мусульмане. Стоит ли судить их по своему уставу?

Тем более, что и среди братьев-славян, живших по понятному мне уставу, творилось неладное.

Коллеги-журналисты вели себя как кролики во время гона. Или как там у кроликов называется время безудержных случек? Я уже запуталась, кто и с кем спал. Похоже, это была одна большая, хоть и недружная, семья. Я была им как бельмо на глазу — не пила, не трахалась, даже не стояла рядом в курилке, потому что не курила. Раздражала своей инаковостью!

Двоюродный братец, тот, что женился на неиспорченной школьнице, занялся мелким бизнесом и стал первым парнем на деревне. То есть мужиком. И принялся гулять. Шило в мешке не утаить, как и блядки в маленьком посёлочке. Юная и покладистая жена, уже с двумя детьми, взбрыкнула. У них начался затяжной период расставаний и примирений, клятв и обещаний. Они то съезжались, то разъезжались. За братцем бдили все, причисленные к команде жены.

— Тетя Надя, вы присмотрите там за ним, не загулял бы опять. — Слёзно молила обманутая жена мою маму.

Мама отвечала как умела — хитро, ни да ни нет, не отказала, ни пообещала. А как можно обещать? И что обещать? Глупо же.

Мужик — тварина хитрая и подлая. Ты хоть перевяжи ему узлом его ложноножку, он развяжет, пристроит и после заявит: «Это не то, что ты думаешь!»

Мои редкие командировки с коллегами на большие мероприятия, в том числе в соседний Китай, приводили меня в шок. Даже с виду приличные люди как с катушек съезжали. Некоторые пили до свинячьего визга. Ну и трахались.

Потом, по возвращению, этих гулён встречали жены и мужья. Радовались им. Целовали. «Любящие» сердца воссоединялись после разлуки. И я никогда бы не поверила, что вот эта «любящая» жена, целующая сейчас своего мужа, два дня провела в гостиничном номере с журналистом из другого города. А эта, упившаяся в дрызг, ночью тащила меня за ногу с кровати, крича:

— Вставай, корреспондентка, я тебе жизнь покажу...

Жизнью она считала долгие, до утра, попойки в китайском ресторане.

Кругом творилось бесстыдство.

И только мой ближний круг — моя семья — казался островком покоя и порядочности.

До поры до времени.