Серая шейка. Непридуманная жизнь

Не мы первые, не мы последние

Да сколько можно бегать тайком друг к другу и прятаться!? Никаких секретов давно не осталось. Весной Кирилл перевозит меня к себе. Забираю только самое необходимое. Как там сложится и до чего договорятся Кирилл с женой — всё шатко.

Комната остается за мной. Туда попросился пожить тот самый забавный парень, который мечется то в поиске девушки, то в поиске монастыря.

Я выпускаю на волю свою внутреннюю «хозяйку». Негде ей было разгуляться в чужих углах. Приходилось держать себя в узде. И вот он — шанс проявиться хоть не в полную силу, всё же я на чужой территории.

Морозы, очень сильные в этом году, отступили. Пригревает солнышко. С раннего утра квартиру заливает яркий свет, словно уже лето. И на свету бьёт по глазам грязь и запустение.

Но начинаю с балкона. Там кучей навалены холщовые мешки с офицерскими пайками. В каждом набор круп, макароны, приправы и... масло, свежее мясо, курица или рыба. Ценнейшие продукты, которые надо «ловить» по магазинам и стоять за ними дикие очереди. Я извернулась наизнанку, сочиняя «из топора» ужины для гостей. А тут гора продуктов, и мясо-масло уже замокли на солнце, заветрились. У него портились продукты, пока я ломала голову, чем его накормить? Какой же он забавный и неприспособленный к жизни.....

Господи, целый мешок муки! И настоящая большая духовка в электрической печи. Булки из дрожжевого теста противнями вылетают в жизнь и... исчезают. Кирилл, оказывается, большой любитель постряпушек. И на работу уносит целыми пакетами. И здесь мы совпали друг с другом. Я люблю печь. А он любит есть печёное.

Мясо срочно требует переработки. Кирилл под моим руководством крутит на ручной мясорубке фарш — так больше войдет в морозильник.

Уборку начинаю, заглянув в многочисленные коробки. Хватаюсь за голову! В коробках вперемешку одежда-книги-пакетики с засохшими конфетами и печеньками. Пакеты с едой давно дырявые, и пища изъедена тараканами. Всё, что рядом в коробках, загажено этими тараканами. Понятно, почему их тут толпы. Это же тараканий рай. И еще моль. Залежалая одежда в пакетах изъедена молью. Много женской одежды попорчено. И понятно. Если мужской пользовались, то женская здесь лежит уже давно.

Как они, взрослые и такие гордые своей цивилизованностью (в отличие от местных!), планировали привезти в это жилище маленького ребенка? Малышу в таких условиях просто не выжить.

Конечно, надо бы всё выбросить и сгрести со стен и пола буквально железным скребком слой грязи. Примерно как я это делала дома весной, соскребая с деревянного уличного настила во дворе слой зимней грязи. Но я не могу так поступить. Эти вещи — чужая семья и чужая жизнь. Там должны решить без меня.

Летом мы много ходим в походы всей прежней компанией. Красота природы неописуемая. Красивые озёра. Скальные останцы. Парни все заядлые походники. Им сибирские красоты и просторы кажутся экзотикой. И я подхватываю это настроение. Хотя сама, выросшая среди тайги, повидала места куда более глухие и заповедные.

В одном из походов у нас с Кириллом происходит... нет, не ссора, а момент как бы разной оценки. Мы идём через болото, и Кирилл берёт меня на руки. Такое со мной впервые. Никто меня на руках не носил. Разве что совсем в детстве наверняка было, но я не помню. И мне неуютно. Я боюсь. И не зря, как оказалось. Кирилл падает, и мы оба оказываемся в болотной жиже.

— Ты меня уронил!

— Нет, я не ронял тебя! Я упал сам, но не выпустил тебя из рук.

Кирилл злится! Ему не нравится моя оценка. Он не ронял меня! Но если я по факту на земле, вернее, в болоте и вся испачкана, то важно ли, выпустил он меня из рук или нет?

Мы не ссоримся. На этом обсуждение оба закрываем. Но какая-то запятая повисает между нами.

Летом мы едем к моим родителям. Мне страшно! Я везу домой женатого мужика! Это скандал. Он может быть тихим — молчаливым игнорированием, например, от мамы. Её-то саму мать выгнала из родного дома за меньшее, за отношения со свободным будущим мужем, готовым жениться. Или очень даже громким — на это способен папа. Обычно он мало интересуется моей жизнью. Но приезд дочери с чужим мужиком случается не каждый день и не в нашей семье точно. Это способно переключить его внимание от перестройки страны на меня, тупую толстозадую уродку, чудом прикормившую чужого мужика. А под рюмочку папа может выдать на бис что угодно. Например, историю, как я обкакалась в детском саду и он вёз меня такую домой. Он любит об этом рассказывать малознакомым людям.

Больше всего боюсь папиных демаршей. Если папа уловит это офицерское противопоставление: «мы западные утончённые интеллектуалы» — «вы местные неотесанные дикари», то его понесёт, да так, что чертям станет тошно.

Нас встречают на удивление спокойно. Да, держатся на дистанции. Не стелятся перед гостем. Но и никаких наездов.

Самая доброжелательная бабушка. Её саму жизнь помотала. Разговоров о её прошлом почти никаких нет. Но годами, набирая крупинки информации как бусы на нитку, у меня складывается непростая бабушкина история.

Первый муж погиб на финской войне. Бабушка осталась с дочерью, которая умерла по дороге из деревни к ближайшему врачу. Потом был ещё один, вряд ли законный. От него бабушка родила тётю Марусю. Высокую брюнетку с яркими зелёными глазами. Вот она-то уже устроила нам с Кириллом марш протеста! Со вторым бабушка рассталась, да так, что и помощи от него не принимала. Третьим стал мой родной дед. От него бабушка родила папу и ещё двух мальчиков-двойняшек. Про родного деда бабушка не заговаривает. А если и вспоминает, то словами «Чтоб ему пусто было». Дед умер давно, от тяжёлой болезни, и бабушка отказывается показать его могилу, якобы не помнит. Это и есть «пусто»?

Счастьем и утешением бабушкиной жизни стал тот самый дед, который взял её с оравой ребятишек и вырастил всех, а потом ещё и внуков. Деда не стало год назад. Третий, а может и четвёртый инфаркт! Врачи подозревают, что первый инфаркт он перенёс на ногах в заключении. Этого деда бабушке нагадала старуха-бандеровка из сосланных. В чёрные дни послевоенного голода и нищеты карты сказали: «Жди. Он уже рядом. Проживёшь с ним и горя знать не будешь». Дед тогда возвращался с Колымы. Ему после войны заменили расстрел на 25 лет лагерей, а в 50-х отпустили на поселение.

Ссорятся дед с бабушкой забавно. Они не могут решить, кому умирать первому. Никто не соглашается быть вторым. Остаться без пары — это гораздо хуже, чем умереть раньше.

И обиды у них странные.

Бабушка готовит почти круглосуточно. К завтраку у нее одни постряпушки с пылу-с жару. К обеду обязательно суп на хорошем мясном бульоне и второе, обязательно мясное, и гарнир. Она наголодалась в детстве и потом в войну и после войны, когда, кажется, при Хрущеве запретили держать домашних животных и она с детьми осталась без козы-кормилицы. Сейчас бабушка старается дать семье главное, чего была лишена сама — свежую, сытную пищу.

Дед приходит на обед. И тайком достаёт банку тушёнки. Вскрывает её ножом, достает кусок хлеба и садится, наворачивает с наслаждением. Эх, не успевает завершить своё подлое дело. Бабушка его разоблачает:

— Да что ж ты, алтаец вредный, творишь! Сколько еды! С утра на кухне стояла. И пирожки свежие: и с мясом, и сладкие. И суп. И котлетки. А ты, гад, холодную тушёнку жрешь?

Бабушка чуть не плачет. Ей обидно. А дед виновато тянет:

— Ульяна, не обижайся. Так тушёночки чего-то захотелось.

Для него, прошедшего фашистский плен и долгие годы советских лагерей, мясная тушёнка — это сказочно прекрасная редкая еда. Редкий деликатес!

Бабушка разного в жизни навидалась. И женатый статус моего мужчины её не радует, но и не вызывает отторжения. Не такой уж редкий случай в наших краях, когда офицер приезжает служить, а его жена остается в родных тёплых краях. Год-два-три, и такие браки распадаются. Не мы первые и не мы последние.