Шах и мат, предатель

Глава 49

Мы стояли так, наверное, несколько секунд, но мне показалось, что прошла целая вечность. Время застыло под тихое гудение холодильников и запах свежего хлеба.

Я смотрела на Кристину, и та женщина, которую я знала – хищная, самоуверенная, блистающая – растворялась на глазах.

Передо мной стояла уставшая, измотанная женщина. Дорогое пальто было помято, под глазами залегли темные тени, которые не мог скрыть даже толстый слой тонального крема. Ее губы, когда-то всегда изогнутые в ядовитой усмешке, сейчас мелко дрожали.

Она выглядела так, словно не спала несколько ночей подряд. И в ее взгляде, направленном на меня, горела все та же ненависть, но теперь она была смешана с отчаянием.

— Что, пришла посмеяться? — ее голос был хриплым, надтреснутым. — Посмотреть, как я живу? Довольна, что все у меня отняла?

Она ждала ответной злости, презрения, триумфа. Но я не чувствовала ничего из этого. Глядя на нее, я видела не соперницу, не врага. Я видела просто уставшую, глубоко несчастную женщину, чья ненависть казалась слишком сильной для нашей ситуации. И мое сердце наполнилось не злорадством, а острой, пронзительной жалостью.

— Я не отнимала у тебя ничего, Кристина, — тихо сказала я.

— Не отнимала?! — она истерично рассмеялась, и продавщица тетя Валя испуганно выглянула из-за кассы. — Ты отняла у меня все! Моего отца, мою жизнь, мое будущее! А теперь стоишь тут, в этом убогом магазинчике, с пакетом сметаны, и изображаешь из себя святую!

— Твоего отца? — я нахмурилась. — Я не понимаю, о чем ты.

Мое спокойствие, кажется, вывело ее из себя еще больше.

— Ты даже не понимаешь, за что я тебя так ненавижу! — выплюнула она. — Мой отец ушел от нас, когда мне было семь. Просто собрал чемодан и ушел. Сказал моей матери, что больше ее не любит. А мне сказал, что я вырасту и все пойму. Я выросла. И я поняла. Он променял нас на твою мать. Он предал нас!

Ее слова были как удар. Я смотрела на нее, пытаясь осознать весь ужас сказанного. Мой отец… ее отец… Этого не могло быть.

— Это какая-то ошибка, Кристина.

— Ошибка?! — выкрикнула она, и в ее глазах блеснули слезы ярости. — Я видела вас! Всех вместе! Ты не помнишь? Маленькая принцесса в белых бантах! А я помню! Я все помню! Я помню, как через месяц после его ухода моя мама, опухшая от слез, повела меня в парк. И там я увидела его. Нашего отца. Он стоял у фонтана и смеялся. Так счастливо, как никогда не смеялся с нами. А рядом с ним стояла она. Твоя мать. И ты.

Она смотрела сквозь меня, в свое прошлое, и ее глаза наполнились слезами боли.

— Он купил тебе фисташковое мороженое. В вафельном рожке. Мое любимое. То самое, которое он всегда покупал мне по пятницам. Ты засмеялась, и он подхватил тебя на руки и закружил. А я стояла за деревом со своей дурацкой сладкой ватой и смотрела. И я поняла, что он счастлив. А мы с мамой – его ошибка, его прошлое, от которого он сбежал. Ты забрала его у меня! Ты и твоя мать!

Она задыхалась от рыданий, от ненависти, которая душила ее столько лет.

— Я ненавидела тебя всю свою жизнь! Каждую минуту! И когда этот… Волков… нашел меня и предложил сделку, я согласилась не ради денег! Я согласилась, потому что это был шанс! Шанс уничтожить тебя! Растоптать так же, как вы когда-то растоптали мою жизнь! Но ты… ты и тут выкрутилась! Ты снова все у меня отняла!

Она осеклась, ее плечи затряслись от беззвучных рыданий. Она стояла посреди этого маленького магазина, раздавленная, сломленная, жалкая. И в этот момент я все поняла. Всю глубину ее боли, всю чудовищную трагедию, которая отравила ее жизнь. Она была не монстром. Она была моей сестрой. И она была такой же жертвой, как и я.

— Мне очень жаль, Кристина, — тихо, но искренне сказала я. — Я ничего этого не знала. Но их больше нет. Они оба погибли много лет назад. Может, пора отпустить эту обиду?

Она подняла на меня свои заплаканные, полные ненависти глаза.

— Я знаю — она криво усмехнулась, и эта усмешка была страшнее любого крика. — Так им и надо.

От ее слов у меня похолодело внутри. Я поняла, что ее ненависть настолько глубока, что для нее нет ничего святого.

— Я не несу ответственности за поступки нашего отца, так же как и ты, — продолжила я, и мой голос стал тверже. — Но я знаю, что такое, когда тебя предают. Я знаю, каково это, когда твой мир рушится. И мне искренне жаль, что тебе пришлось пройти через это в таком юном возрасте. Я не держу на тебя зла.

Эти простые слова подействовали на нее сильнее, чем любая пощечина. Она ждала чего угодно: ответных оскорблений, презрения, злорадства. Но не этого. Не понимания. Это обезоруживало ее ненависть, лишало ее смысла.

— Будущее? — выплюнула она, цепляясь за остатки своей злости. — Какое у меня теперь будущее?

— Любое, какое ты захочешь, — я посмотрела ей прямо в глаза. — Кристина, все, что было между нами, – это результат чужих ошибок и нашей собственной боли. Я искренне желаю тебе найти свой покой. Найти свое счастье.

Она смотрела на меня, и ее лицо исказилось. Моя жалость была для нее страшнее любой ненависти.

— Мне не нужна твоя жалость, — прошипела она, отступая на шаг.

— Это не жалость, — покачала я головой. — Это… понимание. Прощай, Кристина.

Я взяла свой пакет со сметаной, кивнула застывшей тете Вале и вышла из магазина, оставив Кристину одну, посреди этого маленького, пахнущего хлебом мирка, который был так чужд ей.

Выйдя на улицу, я сделала глубокий вдох. Моя война была окончена. Но ее война, та, что бушевала внутри нее с самого детства, казалось, не закончится никогда. И от этой мысли мне было бесконечно ее жаль.