Запах маракуйи. Ты меня не найдешь

Глава 18. Дамир

Тишина в лифте после её побега заполняет пространство гулом в ушах и сладким, едва уловимым шлейфом маракуйи. Я стою и дышу этим воздухом, пока дверь не пытается закрыться, натыкаясь на мою ногу.

Подбежавший Фарук что-то лепечет, извиняется, я слышу это сквозь вату. Я опускаю взгляд. На полу, у самой стены, лежит синяя картонная папка. Плоская, неброская. Она выронила её, когда дернулась.

Предлог.

Идеальный, лежащий у моих ног, подарок судьбы.

Вся ярость от потери контроля, все раздражение от её стремительного исчезновения мгновенно кристаллизуются в холодный, отточенный план. Охота продолжается. Но правила диктует теперь не она своим бегством. Диктую я.

Я наклоняюсь, поднимаю папку. Она легкая. Внутри, скорее всего, какие-нибудь распечатки по стажировке, черновики. Мелочь. Но теперь это — ключ.

— Альберт, — мой голос звучит спокойно, ровно. В нём нет и тени той бури, что только что бушевала внутри. Я вижу, как мой помощник мгновенно мобилизуется, отбрасывая растерянность. — Свяжись со службой размещения персонала. Найдите, в каком корпусе проживает стажёр Сокольская. Передай, что господин Рудин велел ей прийти за утерянными в служебном лифте документами. И что я хочу увидеть её у себя через час. Для… разъяснения правил поведения в рабочих зонах отеля. Недопустимая небрежность.

Альберт кивает, его пальцы уже летают над экраном планшета. Он не задаёт лишних вопросов. Он знает, что любое «почему» сейчас будет лишним. Он — инструмент. Идеально откалиброванный.

— В пентхаусе, босс?

— Разумеется, — я бросаю последний взгляд на коридор, где она растворилась. — Пусть поднимется. И проследи, чтобы её проводили. Без возможности «заблудиться».

Фарук, бледный, пытается что-то сказать, вероятно, взять вину на себя. Я останавливаю его жестом. Он мне неинтересен. Весь мой фокус теперь сужен до одной точки: она, в моих апартаментах, лишённая возможности сбежать. Припертая к стенке формальной причиной. Она не сможет отказаться. Отказ от встречи с руководством по служебному вопросу — прямая дорога к досрочному завершению её драгоценной стажировки. Она это поймёт. Она умная.

По пути на приватный этаж я не смотрю на Альберта. Я смотрю на папку в своих руках. Синий картон. Немного потертый по краям. Пахнет бумагой и… да, едва-едва, её шампунем. Я кладу её на консоль в прихожей пентхауса, на самое видное место. Символ.

— Отмени всё на ближайшие два часа, — говорю я, снимая пиджак. — И принеси мне отчёт по текущим операциям в Анталье. Тот, что с пометками.

Пока Альберт выполняет поручения, я подхожу к панорамному окну. Вид на море, на бесконечную голубизну, обычно умиротворяет. Сейчас он кажется полем боя. Я расставляю силы в уме. Она будет напугана. Она будет пытаться защищаться сарказмом или ледяным молчанием. Она будет ненавидеть каждую секунду здесь. Мне нужна её реакция. Нужно увидеть страх в этих голубых глазах, который она так яро прячет за дерзостью. Нужно доказать и ей, и самому себе, что я контролирую ситуацию. Всегда.

Альберт возвращается с планшетом и распечатками. Я сажусь в кресло, делаю вид, что изучаю цифры. На самом деле я слушаю. Жду звонка от службы безопасности, что она вошла в лифт. Жду тихого стука в дверь.

Час тянется мучительно. Я проверяю время. Она, конечно, будет тянуть до последнего. Собираться с духом. Придумывать линии защиты. Милая попытка.

Наконец, тихий сигнал на домофоне. Альберт смотрит на меня. Я киваю.

Она входит. Не в униформе. В простом летнем платье, того же синего оттенка, что и её папка. Наверное, единственное приличное, что у неё есть. Волосы собраны в небрежный пучок, с которого выбиваются непослушные светлые кудри. Она бледнее обычного. Но подбородок задран. Взгляд направлен куда-то в точку над моим плечом. Стоит на пороге, как солдат перед расстрелом, но солдат, который решил не опускать глаза.

— Войдите, Екатерина, — говорю я, не вставая. Голос нейтральный, деловой. — Закройте дверь.

Она выполняет. Делает два шага внутрь и останавливается, оглядывая комнату быстрым, оценивающим взглядом. Не восхищение. Констатация факта. «Да, богато. И что?»

— Вы хотели меня видеть, господин Рудин, — говорит она. В голосе — сталь. Дерзкая, прекрасная сталь.

— Ваша папка, — я указываю на неё взглядом. — Вы оставили её в лифте. В зоне, куда доступ стажёрам ограничен без сопровождения.

Она переводит взгляд на папку, потом обратно на меня. Глаза сужаются.

— Я спешила. Это была случайность. Больше не повторится.

— «Спешила», — повторяю я, встаю и медленно подхожу к консоли. Беру папку в руки. — Знаете, в нашем бизнесе случайности часто обходятся дорого. Уроненный ключ-карта, документ, оставленный на виду у гостя… Это — небрежность. А небрежности я не терплю.

Я делаю шаг к ней. Она не отступает, но я вижу, как напрягаются мышцы её шеи, как сжимаются кулаки по швам.

— Я принесла извинения, — говорит она, глотая. — Папка не содержала конфиденциальной информации. Только мои черновики.

— Это не имеет значения, — мой голос становится тише, интимнее, опаснее. Я уже в двух шагах от неё. — Имеет значение факт. Факт вашего неподобающего поведения. Бег по коридорам. Потеря имущества. — Я протягиваю ей папку. — Возьмите.

Она колеблется долю секунды, затем резко протягивает руку. Её пальцы касаются картона. В этот момент я не отпускаю папку. Наша встреча становится точкой физического контакта. Она дергает, я держу. Её взгляд, наконец, встречается с моим. В нём — вспышка чистой, неподдельной ярости.

— Вы делаете это специально, — шипит она.

— Делаю что? — моя улыбка холодная. — Возвращаю вам ваши вещи и провожу профилактическую беседу?

— Вы играете! Вы с самого начала…

— С самого начала что? — я перебиваю её, наконец, отпуская папку. Она чуть не падает, сделав шаг назад от неожиданности. — Вы решили, что можете сыграть со мной в свои игры? Устроиться сюда? Сблизиться с моей сестрой?

Её глаза расширяются. Она не ожидала, что я знаю про Дениз, знаю так много.

— Это не игра, — говорит она, и голос её дрожит. — Это моя работа. Моя стажировка.

— И прекрасная стажировка, — соглашаюсь я, делая ещё шаг. Теперь между нами меньше метра. Я вижу, как вздымается грудь под тонкой тканью платья. Чувствую исходящее от неё тепло, слышу её учащённое дыхание и… запах маракуйи. Проклятье! Опять этот запах, который сводит меня с ума. — Благодаря моей рекомендации.

Это попадание в цель. Она бледнеет ещё больше. «Как же ты не догадалась, глупая?» — кричит её потрясённый взгляд.

— Зачем? — вырывается у неё шёпотом.

Вопрос не о стажировке. Вопрос обо всём. О новогодней ночи. О переводе. Об этой погоне.

— Потому что ты сбежала, — отвечаю я, и впервые за этот разговор позволяю голосу сорваться в низкий, животный регистр. Всё притворство, весь деловой лоск спадают в одно мгновение. — Никто от меня не убегает. Никогда.

Я вижу, как по её лицу пробегает волна страха. Но вместе со страхом — и вызов. Она откидывает голову.

— Я не ваша собственность.

— Нет? — это уже не разговор. Это ритуал. Я закрываю последнюю дистанцию. Моя рука поднимается. Мои пальцы касаются её щеки. Кожа горячая, бархатистая. Она замирает, словно поражённая током. — А чья же?

Она пытается отстраниться, но её спина уже упирается в стену. Лифта рядом нет. Пути к отступлению отрезаны. В её глазах мелькает паника дикого зверя в клетке. И я наклоняюсь.

Поцелуй — это не вопрос. Это утверждение. Захват. Наказание и напоминание. Это жёстко, властно, без права на отказ. Я жду, что она будет биться, кусаться, отталкивать.

Но происходит нечто иное.

Сначала её губы неподвижны, холодны. А потом… потом в них просыпается ответ. Сначала робкий, потом всё более яростный. Её руки, сжимавшие папку, разжимаются. Папка с глухим стуком падает на пол. Её пальцы впиваются в ткань моего рукава, не отталкивая, а цепляясь. В её ответном поцелуе — вся накопленная за эти месяцы ярость, стыд, отчаяние и та самая животная страсть, которую она так яро в себе подавляла.

Это длится мгновение. Вечность.

Именно этого я и хотел. И именно этого я испугался.

Она вырывается первая. Отталкивает меня, не силой, а внезапной, леденящей слабостью, которая разливается по её лицу вслед за осознанием. На её губах, припухших от моего поцелуя, играет отражение комнатного света. В её глазах — ужас. Не передо мной. Перед собой. Перед той частью себя, которая только что мне ответила.

— Нет, — выдыхает она. Это даже не слово. Это стон.

И прежде чем я успеваю среагировать, схватить её, удержать — она разворачивается, хватает с пола папку и выбегает. Дверь за ней захлопывается.

Я остаюсь стоять посреди гостиной. Губы горят. В ушах — стук собственной крови. Я провожу языком по нижней губе, будто пытаясь уловить остатки её вкуса — маракуйя и гнев.

Контроль? Какой ещё контроль?

Она только что доказала, что самый страшный враг моего контроля — это она сама. И моя собственная, неутолимая потребность в этой молодой женщине.

Но игра не окончена. Она только началась по-настоящему. И теперь у меня есть неоспоримое доказательство: её ответ. Он принадлежит мне. Как и она. Рано или поздно.

Я подхожу к бару. Рука слегка дрожит, когда я наливаю воды. Предлог был найден. Реакция получена. Но результат… результат оказался взрывоопасным и совершенно непредсказуемым.

И, чёрт побери, мне это нравится.