Запах маракуйи. Ты меня не найдешь

Глава 34. Дамир

Она просит о встрече. Вечером. В пентхаусе.

Семь дней её молчания после моего предложения истекают сегодня. Последний день её стажировки. Завтра — её рейс. Альберт докладывает: билеты не сданы, багаж упакован. Всё говорит о том, что она выбрала побег. Но тогда зачем эта встреча? Чтобы официально отказать? Нет. Она не стала бы приходить для этого. Значит, она колеблется. Значит, моя приманка сработала. Она приходит, чтобы договориться об условиях. Чтобы поторговаться. Я уверен в этом.

Я приказываю подать ужин. Лёгкий. Вино. Создаю обстановку, балансирующую на грани делового и… интимного. Не напоминающую ни кабинет, ни будуар. Нейтральную территорию для переговоров.

Она входит ровно в девять. В том же строгом платье, что и на нашей деловой встрече. Лицо — маска спокойствия, но в глубине глаз плещется что-то тяжёлое, принятое. Решение. Я знаю какое.

— Екатерина, — киваю я, указывая на стол. — Прошу. Выпьем за… будущее.

Она садится, но не притрагивается к бокалу. Складывает руки на столе. Взгляд её прикован к складке скатерти, будто она черпает в её белизне решимость.

— Я обещала вам подумать, — говорит она тихо. — До конца недели. Срок истёк.

— И? — я позволяю себе лёгкую, уверенную улыбку. — Альберт ждёт вашей подписи под контрактом. Условия можно обсудить.

Она поднимает на меня глаза. И в них нет торга. Нет колебаний. Есть спокойная, но выстраданная ясность.

— Я уезжаю. Завтра утром. В Москву.

Слова повисают в воздухе, нелепые, невозможные. Как будто кто-то стреляет в упор холостым патроном, а у меня в ушах встаёт оглушительный звон.

— Что? — моё собственное слово звучит глупо, отрывисто.

— Я отказываюсь от вашего предложения, Дамир Александрович. Благодарю за доверие. Но я возвращаюсь домой.

Она говорит это. Чётко. Вежливо. Окончательно. Всё, что я так тщательно строил — аналитику, стратегию, этот вечер, — рушится в одно мгновение. Не потому что она пугается или не оценивает. А потому что… просто отказывается. Всё моё могущество, мои деньги, моя власть оказываются фантиком, который она откладывает в сторону, даже не развернув.

Ярость поднимается в мгновение ока. Белая, слепая, животная. Она сметает всё — расчёт, контроль, деловую маску. Она древнее, сильнее.

— Домой? — я шиплю, вставая. Стол дёргается от моего движения. — Какой дом? Съёмную квартиру в Москве? Конкурс на место менеджера в трёхзвёздочной гостинице? Ты отказываешься от будущего ради этого?

Она тоже встаёт, отступая на шаг, но не опуская глаз.

— От будущего, которое ты мне предлагаешь. Будущего на твоих условиях. Это не будущее, Дамир. Это продолжение игры. А я устала играть.

Её слова, её спокойствие — последняя капля. Я закрываю расстояние между нами в два шага. Мои руки впиваются в её плечи. Я жду, что она будет вырываться. Бить. Плевать. Но она замирает, и в её глазах, прямо под слоем льда, я вижу то же самое, что бушует во мне — боль, обиду, отчаяние. И что-то ещё, от чего сердце сжимается в комок — понимание.

Я не думаю. Я действую. Мой поцелуй — не соблазнение. Это нападение. Наказание. Попытка стереть с её лица эту непоколебимость, доказать телом то, что не принимает разум. Что она моя. Что она не может просто уйти.

Я впиваюсь в её губы. И она… она отвечает. Её пальцы впиваются в мои волосы, не лаская, а сжимая, как будто хочет вырвать с корнем эту безумную связь между нами. Её ответный поцелуй такой же яростный, отчаянный, полный той же безысходной ненависти и невысказанной боли.

Мы падаем. Не на диван, а на ковёр, как два бойца, утративших всё, кроме желания сломать друг друга. Наша близость в эту минуту — это не страсть, а форма взаимного уничтожения. Одежда рвётся под пальцами, пуговицы отлетают с сухим треском. Я слышу её прерывистое дыхание у своего уха — не стон, а рычание загнанного зверя. Мои прикосновения грубы, лишены привычного расчёта, вся отточенная техника соблазнения обращается в пепел. Я не ласкаю её тело — я заявляю на него свои права, зная, что это последний шанс, последний рубеж. Каждый поцелуй — это укус. Каждый захват — попытка запечатать в памяти изгиб её талии, дрожь бедра, стук сердца под тонкой кожей. Она платит мне той же монетой — её ногти впиваются мне в спину, её губы оставляют синяки на моей шее. Мы кружимся в этом яростном танце, где боль и наслаждение слились воедино, став неразделимыми.

Но где-то в самой гуще этой бури происходит перелом. Не сразу. Не от одного прикосновения. Она замирает подо мной на миг, её взгляд теряет фокус, уходя куда-то вовнутрь, в самое нутро этой боли. И вдруг её тело, всё ещё напряжённое, выгибается не для того, чтобы оттолкнуть, а… чтобы принять. Принять всё. И меня. И эту невозможность. И этот конец.

В этот миг ярость выдыхается, лопается, как мыльный пузырь, и из неё вырывается нечто обжигающе чистое и хрупкое. Движение моих бёдер замедляется. Моя рука, сжимавшая её запястье, разжимается, и пальцы сами находят её ладонь, сплетаются с её пальцами, прижимая её руку к прохладному ковру. Мой следующий поцелуй — уже не на её губах, а на слёзной дорожке у виска. Он солёный. Он настоящий.

Теперь всё иначе. Теперь я вхожу в неё не как завоеватель, а как просящий. Глубоко, почти недвижно, позволяя этому соединению, этому безумному теплу затопить всё сознание. Её ноги обвивают мои бёдра, не удерживая, а принимая. Её дыхание — прерывистый шёпот у моего уха — уже не ярость, а что-то сломленное и бесконечно открытое. Мы движемся в новой, странной синхронности, каждый толчок — не удар, а вопрос. Каждый вздох — ответ. Мы смотрим друг другу в глаза, и в её взгляде нет больше защиты. Только голая, неуместная и прекрасная правда. В этот миг я знаю её до самого дна. И себя тоже. Это больше, чем просто секс. Это отпечатывание душ друг в друге на пороге вечной разлуки.

Когда волна накрывает, она делает это не взрывом, а медленным, всепоглощающим разливом. Мы не кричим. Мы замираем, слившись воедино, и кажется, будто время останавливается, давая нам эту последнюю, украденную у судьбы секунду чистоты. Я чувствую, как всё её тело содрогается в тихом, беззвучном восторге, и моё собственное отпускание — это не триумф, а падение. Падение в осознание того, что вот это — пик. И конец.

Дрожь в её спине под моей ладонью уже не от гнева. Слёзы, которые она яростно вытирает, — не слёзы ненависти. А мои пальцы, гладящие её волосы, делают это без приказа, без расчёта. Просто потому, что иначе нельзя.

— Останься, — вырывается у меня. Шёпот, срывающийся с губ сам собой. Я замираю, поражённый собственными словами. Не приказ. Просьба. Мольба. Первый раз в жизни. Ком в горле, мешающий дышать. Унизительно. Невыносимо. — Пожалуйста.

Она лежит, прижавшись лбом к моей груди. Её дыхание прерывисто.

— Нельзя, — шепчет она в мою кожу. — У наших отношений нет будущего. И ты это знаешь.

Я знаю. Но в эту секунду всё это кажется бесконечно далёким и ничтожным по сравнению с теплом её тела и этой разрывающей грудную клетку болью.

— Я найду способ, — бормочу я, целуя её волосы, и сам не верю своим словам.

— Не ищи, — её голос полон смертельной усталости. — Просто… помолчи. Просто будь.

И она засыпает. Неожиданно, глубоко, как ребёнок после долгого плача. Её рука лежит у меня на груди. Я лежу, глядя в потолок, чувствуя, как её дыхание выравнивается. И знаю. Знаю, что она сбежит. Утром. Как в первый раз.

Осторожно, чтобы не разбудить, выбираюсь из-под неё. Беру на руки этот бесценный для меня груз. Она не просыпается. Хочется вот так стоять, прижимая её тепло к своему телу, вечно. Переношу её на кровать в спальне, укрываю. Долго смотрю на это беззащитное невинное лицо, без маски неприступности и гордости, без ненависти. На эти светлые непослушные кудри. И не хочу верить, что всё это я вижу последний раз. Так не должно быть. Этого не может быть!

Подхожу к двери. Беру тяжёлое кресло и ставлю его под ручку, блокируя выход. Последний инстинктивный порыв контроля. Я не могу удержать её силой. Но я могу… отсрочить. Хотя бы на час. Хотя бы на минуту. Я сажусь в это кресло, спиной к двери, и, прислушиваясь к её ровному дыханию из спальни, неожиданно для себя проваливаюсь в короткий, тревожный сон.

Меня будит запах. Горький, насыщенный, знакомый. Турецкий кофе.

Я открываю глаза. Свет из кухни падает в гостиную. Я вижу её силуэт. Она стоит у мини-кухни, в моей рубашке, запахнутой наспех, и варит кофе. Спокойно. Деловито. Как будто ничего не произошло. Как будто это наше обычное утро.

Она слышит, как я встаю, и поворачивается. Лицо бледное, с тёмными кругами под глазами, но чистое от слёз и полное решимости.

— Кофе готов, — говорит она просто.

Я подхожу. Мы стоим друг напротив друга, разделённые барной стойкой, как линией фронта после ночного перемирия. Я беру чашку, которую она мне молча протягивает. Глоток обжигает язык, возвращая ощущение реальности.

— Ты всё ещё уезжаешь, — говорю я. Не вопрос. Констатация.

— Да.

— Почему?

Она смотрит на меня, и в её взгляде нежность, от которой сжимается сердце. Та самая нежность, что появилась ночью, и которая теперь страшнее любой ненависти.

— Потому что если я останусь, я начну тебя прощать. А потом — любить. И сломаюсь. А я не хочу ломаться, Дамир. И не хочу, чтобы ты ломался из-за меня.

Мы допиваем кофе молча. Перемирие хрупкое, построенное на усталости и этом горьком напитке. Она отходит, чтобы одеться. Когда она выходит из спальни, уже в своём платье, с сумкой через плечо, она готова.

У двери она останавливается. Не оборачиваясь.

— Спасибо за кофе. И за… опыт. — Она делает шаг за порог.

— Это не конец, — говорю я ей вслед, и голос мой звучит чужим, но твёрдым. — Ты это знаешь.

Она не отвечает. Дверь закрывается.

Я стою посреди гостиной, пахнущей кофе и маракуйей, и чувствую не ярость, а холодную, безжалостную ясность. Она переиграла меня. Сделала выбор, против которого бессильна вся моя власть. Она оказалась сильнее. И впервые за долгие годы я испытываю к сопернику не злость, а уважение, граничащее с одержимостью.

Через несколько часов Альберт докладывает: «Рейс SU-2140, Москва, вылетел. Екатерина Сокольская на борту».

Я подхожу к сейфу, достаю серебряный самолётик. Он лежит на ладони, холодный и лёгкий. Символ её свободы, которую она отстояла.

Кладу его на стол и набираю номер Альберта.

— Слушаю, Дамир-бей.

— Москва. Всё внимание на Москву. Я хочу знать всё. Каждое резюме, которое она разошлёт. Каждое собеседование, на которое её пригласят. Каждую компанию, которая проявит к ней интерес. Всё.

— Понял. И что с предложением о работе здесь?

— Его не было, — отрезаю я. — Но готовим вакансию в «Demir Group Russia». В отдел стратегического развития. Требования: опыт в международном гостиничном бизнесе, свежий взгляд, знание специфики турецкого рынка и… бесценный опыт работы в сфере гостеприимства. Опубликовать через две недели.

Кладу трубку. Поднимаю самолётик к свету. Он блестит.

Охота окончена. Потому что дичь улетела, вырвавшись из клетки. Начинается война. Война за её разум, её амбиции, её будущее. Моё будущее. Наше будущее. И новое поле боя мне знакомо лучше, чем она может предположить. Моя столичная вотчина.

Она думает, что убежала. Она просто перемещает игру на другую территорию. Теперь у неё есть время собраться с силами. И у меня есть время подготовить для неё самую совершенную ловушку из всех — ловушку, из которой она не захочет сбежать. Ловушку под названием «её собственная карьера».

Игра начинается заново. Но кот выходит из образа охотника. Он становится стратегом. А мышь… мышь превращается в достойного противника. И от этого только интереснее.