Запах маракуйи. Ты меня не найдешь

Глава 23. Катя

Солнце в Анталье слишком яркое, слишком жизнерадостное. Оно льётся через окно нашего общего рабочего пространства в библиотеке отеля, где мы с Дениз разбираем черновики её проекта. Лучи играют на страницах, выхватывая цифры и графики, но до моего мозга они не доходят. Внутри — сплошная, липкая тьма, в которой крутятся всего два слова.

Невеста Дамира.

Они вонзились в меня сегодня утром, когда Дениз, сияющая и взволнованная, влетела ко мне в комнату с чашками капучино.

«Кать, ты не представляешь! — воскликнула она, ещё с порога. — У нас в семье грандиозные новости! Папа наконец-то нашёл Дамиру идеальную пару!»

Я помню, как застыла с полотенцем в руках. Как мир накренился, а звук её голоса стал отдалённым, будто из-под воды.

«Что?»

«Да! Сельма Ялчин. Дочь отцовского партнёра. Она потрясающая! Умная, красивая, окончила Сорбонну, говорит на четырёх языках… Наконец-то брат остепенится! Папа хочет внуков, а группе — ну, ты понимаешь, стабильности».

Она говорила, а я стояла и чувствовала, как по лицу растекается маска приличия. Я улыбалась. Кивала. Говорила что-то вроде «как интересно» и «поздравляю». Автоматом. Пока внутри всё горело и крошилось.

Невеста.

Сейчас, за рабочим столом, стыд от той утренней слабости жжёт сильнее солнца. Какая я дура. Наивная, провинциальная дура. Я строила в голове целые сценарии противостояния, игры, борьбы воли. Видела в этой погоне что-то личное, пусть и извращённое. А для него… для него это было просто развлечение. Азартная охота на диковинку. Пока серьёзные люди решали его серьёзную судьбу.

Я для него — дерзкая стажёрка. «Запах маракуйи», экзотический, дешёвый аромат, который можно смыть, чтобы нанести что-то более дорогое, утончённое, подобающее его статусу. А Сельма Ялчин — это статус. Семья. Традиции. Династия.

Пропасть между нами вдруг стала не просто географической или социальной. Она стала онтологической. Мы с разных планет. Я — случайный метеорит, врезавшийся в его упорядоченную орбиту. Она — спутник, созданный для гармоничного вращения в его системе.

— Катя, ты меня слушаешь?

Я вздрагиваю. Дениз смотрит на меня с беспокойством, её карандаш замер над эскизом лобби зоны.

— Да, да, конечно. Ты говорила про интерактивные экраны.

— Я говорила про бюджет на эти экраны, — поправляет она мягко. — Ты вся в себе. Утро было… тяжёлым? После вчерашнего ужина?

Она думает, это из-за Дамира, из-за его давления. Она даже не подозревает, насколько глубоко она меня ранила своими «радостными» новостями. И я не могу ей этого сказать. Никогда. Это унизительно до слёз.

— Просто много мыслей, — отмахиваюсь я, снова утыкаясь в бумаги. — И проект, и… вообще.

— Знаешь, — Дениз откладывает карандаш и облокачивается на стол, её лицо становится серьёзным. — Не принимай близко к сердцу всё это с Сельмой. Да, это важно для семьи. Но… брат у нас сложный. Он не из тех, кого можно просто женить по расчёту.

Она пытается утешить. И делает только хуже. Потому что её слова дарят какую-то дикую, ни на чём не основанную надежду. А я тут же сама себе её выбиваю. Конечно, он сложный. Поэтому и играет со мной в кошки-мышки. Но когда дело доходит до выбора между «сложным» и «правильным», выбор мужчины в его положении предопределён. Особенно под давлением отца-скалы.

— Это же блестящая партия, как ты говорила, — произношу я, и голос звучит ровно, почти бесстрастно. — Образованная, красивая, из подходящей семьи. Логично. Разумно.

Дениз вздыхает.

— Да, логично. Иногда мне кажется, в нашей семье слишком много логики и слишком мало… жизни. Как в этом отеле. Всё безупречно, но пахнет не людьми, а деньгами и дезинфекцией.

Её слова — ключ. Тот самый, который мне нужен, чтобы перестать думать о своей дурацкой, разбитой гордости и начать действовать. По плану.

— А ты бы хотела, чтобы твоя жизнь пахла чем-то другим? — спрашиваю я тихо, поднимая на неё глаза.

Она замирает. Потом смотрит в окно, на сверкающее море.

— Иногда. Очень. Но у нас с братом… разные способы бунтовать. Он уходит в работу, в контроль. А я… хочу создавать что-то живое. Даже если это будет маленький, нишевый проект. Чтобы люди чувствовали себя здесь гостями, а не постояльцами.

— Ты права, — говорю я твёрдо. И это уже не игра. Это искреннее убеждение, ставшее оружием. — Ты имеешь на это право. Ты не обязана просто следовать правилам, которые установили другие. Даже если эти другие — твоя семья. Даже если это не «логично».

Дениз смотрит на меня, и в её глазах вспыхивает что-то родное, узнаваемое — потребность в поддержке, в одобрении.

— Ты так думаешь? Дамир считает меня наивной. Отец… отец просто не понимает, зачем это нужно.

— Потому что они смотрят на мир с высоты своих пентхаусов и отчётов, — говорю я, и в голосе прорывается та самая дерзость, которую я пыталась в себе задавить. — А мы — с земли. Или, в твоём случае, с уровня, где люди на самом деле живут, а не существуют по графику. Твой проект — это и есть жизнь. И никто не имеет права его обесценивать. Ни отец. Ни… Дамир.

Я произнесла его имя. И сердце ёкнуло, предательски и больно. Но я продолжаю смотреть Дениз прямо в глаза. Это мой план. Поддерживать её. Укреплять её независимость. Каждый её шаг к самостоятельности — это шаг к ослаблению его тотального контроля. И если в процессе мне удастся помочь ей избежать участи «логичной партии» в будущем… что ж.

— Спасибо, Катя, — Дениз улыбается, и её улыбка снова становится живой, озорной. — Знаешь, а ты иногда говоришь почти так же жёстко, как Дамир. Только… с другой стороны.

Это сравнение обжигает, как кислота. Я не хочу быть на него похожей. Я хочу быть его противоположностью. Его антитезой.

— Это не жёсткость. Это уважение к тебе, — поправляю я. — И к твоему выбору. В проекте. И во всём остальном, — говорю я, имея в виду Максима.

Я возвращаюсь к цифрам, пытаюсь вникнуть в колонки бюджета. Но мысли снова ускользают. К нему. К той сцене в саду, где он с такой животной яростью защищал Дениз от Максима. Он готов растерзать любого, кто посягнёт на его сестру. Но сам при этом летит в Стамбул на смотрины, организованные отцом. Где же его ярость там? Где его защита собственного выбора?

Ответ приходит сам, горький и очевидный. Потому что Дениз — это он в миниатюре. Его часть, которую он любит. А он сам… он сам не уверен, имеет ли право на что-то, кроме долга.

Мне вдруг становится его жалко. И эта жалость злит ещё сильнее. Я не хочу его жалеть! Я хочу его ненавидеть. Забыть. Навсегда стереть из памяти вкус его поцелуя и эту унизительную, всепоглощающую ревность, которая точит меня изнутри при мысли о Сельме Ялчин.

Я должна окончательно вычеркнуть его из своих мыслей как личность. Он — функция. Руководитель. Препятствие. Источник проблем. Всё, что угодно, но не мужчина, который заставляет сердце биться чаще.

Но моё тело… моё предательское тело не слушается. Оно помнит тепло его пальцев на запястье. Помнит тяжесть его взгляда. Горячие руки на моём теле и губы…

Нет, Катя. Тормози!

— Дениз, — говорю я, и голос мой звучит жёстче, чем я планировала. — Давай посчитаем, сколько мы можем сэкономить, если сделаем не покупные арт-объекты, а найдём местных молодых художников для коллаборации. Это будет дешевле и аутентичнее. По-настоящему.

Она смотрит на меня, слегка удивлённая резкостью, но затем её глаза загораются энтузиазмом.

— Блестящая идея! Давай!

И мы погружаемся в работу. В цифры. В планы. В будущее, которое мы можем построить здесь и сейчас. Я вцепляюсь в неё, как утопающий в соломинку. Работа — моё спасение. Мой щит. Мой способ доказать, что я — не временное развлечение. Я — сила. Пусть маленькая, пусть пока только на бумаге. Но сила.

А по поводу Дамира Рудина и его блестящей партии… Скоро он уедет в Стамбул. И, возможно, больше не вернется. К этому нужно быть готовой. Сердце сжимается в протесте, но разум уже диктует новый, безжалостный план: пережить. Переболеть. И двигаться дальше. Одна.