Запах маракуйи. Ты меня не найдешь

Глава 38. Катя

Работа в «Hospitality Solutions» — это непрерывный белый шум. В хорошем смысле. Он заполняет собой всё пространство в голове, не оставляя щелей для прошлого. Меня забрасывают задачами: аналитика рынка московских хостелов, подготовка презентации для сети ресторанов, внезапный аудит гостиницы в Казани. Я схватываю на лету, впитываю информацию, выдаю результаты. Коллеги смотрят с уважением, начальник кивает одобрительно: «С турецким опытом люди — другое дело». Я улыбаюсь, пряча за улыбкой горькую иронию. Да, этот «опыт» действительно изменил всё.

Физически я — на автомате. Просыпаюсь по будильнику, завтракаю йогуртом, надеваю строгий, купленный впопыхах костюм, еду в метро. Вечером — обратно, покупаю ужин в кулинарии у дома, падаю перед телевизором и через пять минут проваливаюсь в тяжёлый, без сновидений сон. Лиза приходит позже, стараясь меня не будить. Практически не видимся, хотя живем до сих пор в одной квартире.

Но через две недели ломается ритм. Сначала — лёгкая, постоянная тошнота по утрам. Спускаю на акклиматизацию и стресс. Потом — дикая усталость в середине дня, когда веки буквально слипаются. Я приписываю это московскому ритму, который забыла за месяцы на турецком солнце. Я пью литрами кофе, стараюсь не обращать внимания.

А потом приходит пятница. И с ней — Лиза.

Она врывается в квартиру после работы, как ураган в юбке-мини и ботфортах.

— Всё, хватит! — объявляет она, забирая у меня из рук ноутбук. — Ты превращаешься в затворницу. Две недели только работа-дом-работа! Это не жизнь, это — зомби-апокалипсис! Мы идём развлекаться.

— Лиз, я устала, — искренне пытаюсь возразить я, чувствуя, как голова гудит от недосыпа.

— Именно поэтому! Ты должна развеяться! Одеться, накраситься, увидеть людей, выпить коктейль! У меня есть билеты в «Мираж», там сегодня тематическая вечеринка «Восточная ночь». Иронично, да? Лечит ностальгию!

Слово «восточная» режет по живому. Я вздрагиваю.

— Я не…

— Никаких «не»! — она уже тащит меня к шкафу. — Надевай это чёрное платье. То самое, сексуальное. Пусть все видят, какая ты огонь, вернувшаяся из командировки!

Она не принимает отказа. Через час я, натянутая, как струна, в узком чёрном платье, с наспех наложенным макияжем, стою в очереди у входа в клуб «Мираж». Музыка бьёт в грудь басами, смешиваясь с гулом голосов и смеха. Воздух густой от парфюма, пота и ожидания. Я чувствую себя не в своей тарелке. Как актриса, забывшая роль.

Внутри — полумрак, вспышки стробоскопов, давка. Лиза сразу тащит меня к бару, заказывает какие-то яркие коктейли. Я пью маленькими глотками, чувствуя, как сладкая жидкость обжигает горло. Точно нет. Алкоголь мне противен. Я отставляю бокал.

— Что с тобой? — кричит Лиза в ухо.

— Не могу! — кричу в ответ. — Желудок!

Она качает головой и растворяется в танцующей толпе. Я остаюсь у барной стойки, прислонившись к ней, пытаясь дышать. И тут мой взгляд выхватывает в полутьме, у другого конца длинной стойки, фигуру.

Высокий рост. Широкие плечи. Характерный наклон головы, когда слушает собеседника. Тёмные волосы, идеально уложенные даже в этом хаосе. Он стоит спиной.

Кровь стынет в жилах. Весь шум клуба мгновенно глохнет, превращаясь в оглушительный звон в ушах. В груди — дикая, паническая судорога. Он. Здесь. В Москве.

Но вместе с паникой, предательски и стремительно, поднимается что-то ещё. Надежда. Тупая, иррациональная, дикая надежда. Что это он. Что он пришёл. Что он… что? Соскучился? Осознал? Моя рука сама тянется к горлу, где только голая, уязвимая кожа.

Мужчина поворачивается. Свет от диско-шара скользит по его лицу.

Это не Дамир.

Это просто мужчина. Красивый, уверенный в себе, возможно, даже чем-то отдалённо напоминающий его стилем. Но глаза другие. Выражение лица другое. Всё — другое.

Облегчение накатывает такой волной, что у меня подкашиваются ноги. Я хватаюсь за стойку, чтобы не упасть. Потом облегчение сменяется стыдом. За эту вспышку надежды. За то, что моё тело, мой испуганный разум отреагировали на призрак. За то, что где-то в глубине, под слоями страха и ненависти, всё ещё тлеет тот самый огонь, что зажёгся в новогоднюю ночь и пылал в стамбульских сумерках.

Меня начинает трясти. Меня тошнит по-настоящему. Я пробиваюсь сквозь толпу к выходу, не ища Лизу. На улице я вдыхаю холодный, грязный воздух, и он кажется слаще любого кислорода. Я ловлю такси и, дрожа, еду домой.

В пустой, тёмной квартире тишина давит. Я включаю свет, и он кажется слишком ярким, обнажающим. Я иду в ванную, умываюсь ледяной водой, смотря на своё отражение. Бледное, с подтёками туши под глазами лицо незнакомки.

И тут я вспоминаю. Вспоминаю про тошноту. Про усталость. Про… задержку. В моей жизни, всегда, как швейцарские часы, всё шло по графику. Стресс, конечно. Акклиматизация. Но…

Сердце начинает колотиться с новой силой. От страха перед собой, перед своим телом.

Я бегу в ближайшую круглосуточную аптеку. Покупаю тест. Самый дорогой, с надписью «результат за минуту». Руки дрожат, когда я рву упаковку, и пластиковая кассета выскальзывает из пальцев, падая на пол. Я поднимаю её, стирая пыль рукавом, — уже первое осквернение этого стерильного ужаса.

Процедура кажется сюрреалистичной. Я сижу на краю ванны и смотрю на белую полоску, как на оракула, который предскажет всю мою оставшуюся жизнь. Секунды тянутся в вечность. Я не дышу. Мир сужается до маленького окошка, где сейчас появится приговор.

И он появляется. Сначала одна полоска. Яркая, одинокая. Потом, медленно, неумолимо, как кровь на снегу, проступает вторая. Чёткая, ясная, без вариантов для трактовки.

Положительно.

Слово отдаётся в висках тупым ударом. Я опускаюсь на холодный кафель и смеюсь. Тихим, истеричным, беззвучным смехом, от которого сводит челюсть. Потом смех переходит в рыдания. Глухие, давящие, без слёз — только сухие, разрывающие горло спазмы. От них болит всё внутри, каждая клетка, каждая кость.

Я выжила. Я вырвалась. Я была на пороге новой, чистой жизни, выстроенной своими руками. Но он настиг меня здесь, в самом интимном, в самом моём. Его победа оказалась тотальной и биологической. Он оставил в моём теле часть себя. Заложил мину замедленного действия под все мои планы. Последнюю ловушку, из которой нет выхода. Внедрился. Отметил. Присвоил.

Ярость поднимается волной, горячей и слепой. Я чувствую, как кровь бьёт в висках, как сжимаются кулаки. Моё будущее, такое хрупкое, такое желанное, рассыпается в прах. Нет! Это моя жизнь. Только моя! Он не будет ей управлять. Ни через память, ни через это… вторжение.

Я вытираю лицо — оно мокрое от слюны и слёз, которых я не чувствовала, — резко встаю. Подхватываю тест, этот кусок пластика с его чёрным приговором, и швыряю в мусорное ведро. Звук удара о металл отдаётся во мне странным, пустым эхом.

— Ничего не будет, — говорю я вслух, голос хриплый, чуждый. — Ни его. Ни этого. Ничего.

Завтра. Завтра я всё решу. Разберусь с этим как с технической неполадкой. Одна процедура — и всё. Никаких следов. Никаких призраков. Только я. Моя карьера. Моя свобода, оплаченная такой кровью и болью. Я вычеркну это из биографии, как вычёркиваю его.

Я возвращаюсь в комнату, ложусь в кровать и натягиваю одеяло до подбородка. Тело кажется чужим, тяжеленным, уже изменившимся. Всё внутри кричит о предательстве. Мозг лихорадочно строит планы: клиника, отгул, восстановление. Нужно спать. Завтра я буду собой. Завтра я избавлюсь от последнего наваждения.

Но прежде чем сознание окончательно погрузится в защитную тьму, моя рука — будто против моей воли, будто у неё есть своя собственная нервная система и память — опускается на низ живота. Туда, где тихо и неумолимо началась другая, совершенно чужая жизнь.

И ярость, этот белый раскалённый шквал, вдруг на миг рассеивается. Под ней, на самом дне, обнажается что-то тихое, тёплое и пугающе простое. Мои пальцы распрямляются, ладонь ложится плашмя на плоский, ничего не говорящий живот. И в этой точке соприкосновения рождается не гнев. А что-то древнее, мощное и абсолютно безрассудное. Щемящее чувство… принадлежности. Не его. А моё. Только моё.

Это не ребёнок. Это ещё не ребёнок. Это всего лишь возможность. Клетка. Последствие. Но в темноте, под шёпот московской ночи за окном, моё израненное сердце делает первый, инстинктивный выбор. И шепчет то, чего разум принять не может:

«Моё».

Это одно слово, прорвавшееся сквозь все баррикады ярости и страха, звучит в тишине как обет. Как начало самой страшной и самой важной войны в моей жизни. Войны за тебя.