Запах маракуйи. Ты меня не найдешь

Глава 50. Катя

Апрельское солнце обманчиво. Оно светит ярко, но тепло его призрачно, срезается пронизывающим ветерком с последними островками грязного снега. Я сижу на скамейке в самом дальнем уголке парка, в Бутово, куда не заглядывают даже местные мамы с колясками. Здесь только голые деревья, засохшая прошлогодняя трава и ощущение тотальной, прифронтовой тишины.

Мой живот уже не скрыть. Он округлый, тяжёлый, живой под толстым свитером и раскрытым весенним пальто. Я положила на него руки, будто защищая. Каждая минута ожидания — пытка.

Дениз идёт по аллее, высматривая меня. В ярко-синем пальто, с развевающимися на ветру тёмными волосами. Она выглядит как вспышка жизни, как кусочек того тёплого, солнечного мира, который я когда-то покинула. Мира, где пахнет морем, хвойной смолой и апельсинами.

Она видит меня. Её лицо озаряется улыбкой, и она машет рукой, ускоряя шаг. А потом её взгляд падает ниже. На мои руки. На выпуклость под ними. Улыбка застывает, сползает с лица, как маска. Она останавливается в двух метрах, и я вижу, как в её карих глазах происходит стремительная смена декораций: радость, недоумение, шок, расчёт, снова шок.

— Катя… — она произносит моё имя не как приветствие, а как вопрос ко вселенной.

— Привет, Дениз, — говорю я, и голос мой звучит удивительно спокойно. Гораздо спокойнее, чем я чувствую. — Садись.

Она медленно подходит, садится на край скамейки, не сводя с меня глаз. Её взгляд прилип к моему животу.

— Это… что… как? — она не может собрать слова в предложение.

— Я беременна, — констатирую я факт. Просто, без эмоций. Как будто сообщаю погоду. — Семь месяцев.

Она молчит, переваривая. Я вижу, как в её голове щёлкают шестерёнки. Календарь. Даты. Наша последняя встреча в Анталье. Её брат.

— Семь с… — она начинает и замолкает. Потом смотрит мне прямо в глаза. — Катя. Это…

Я знаю, что она хочет спросить. Я вижу этот вопрос на её губах: «Это Демира?»

— Это был мой бывший парень, — перебиваю я её, чётко, быстро, как заученную мантру. — Из Москвы. Мы встретились случайно, когда я вернулась. Одна ночь. Глупость. Ошибка. Он ничего не знает. И не должен знать.

Ложь выходит легко. Я репетировала её перед зеркалом, перед Лизой. Я вложила в неё все нужные детали: сожаление, досаду, желание забыть. Но, глядя в глаза Дениз, я понимаю — она не покупается. Она слишком умна. И слишком хорошо знает своего брата. И меня.

— Бывший парень, — повторяет она медленно, изучая моё лицо. — И ты… решила оставить ребёнка. Одна.

— Да. Это моё решение. Только моё.

— А почему… почему ты скрывалась? Почему говорила, что в Краснодаре? — её вопросы становятся всё острее, она уже не шокированная подруга, а следователь, который нащупал слабину в показаниях.

— Потому что не хотела вопросов. Сочувствия. Осуждающих взглядов. Я хотела спокойно всё обдумать и решить. А потом… уже решила. Так проще.

Дениз отводит взгляд, смотрит на голые ветви дерева перед нами. Её пальцы теребят прядь волос. Я знаю этот жест. Она нервничает. Не верит.

— Катя… — она начинает снова, тише. — Мы с тобой друзья. Ты можешь мне доверять. Если есть проблемы… если кто-то… — она не договаривает, но слово «Демир» висит в воздухе между нами.

Сердце сжимается от дикой, предательской надежды. Сказать ей. Вывалить всё. Прошлое, ненависть, боль, последнюю ночь, его «останься», свой страх, свою ярость, своё решение. Облегчиться хоть на грамм. Иметь рядом кого-то, кто знает всю правду. Кто мог бы понять.

Но тут мой сын, будто чувствуя смятение, сильно и чётко толкается изнутри. Рука сама ложится на то место, где была эта волна жизни. И этот простой, физический контакт возвращает меня в реальность.

Это не просто моя тайна. Это — его безопасность. Его будущее. Я не могу рисковать. Ни на йоту. Даже ради дружбы. Даже ради облегчения своей души.

— Никаких проблем, Дениз, — говорю я твёрдо, заставляя себя смотреть ей прямо в глаза. — Всё именно так, как я сказала. Случайность. Решение. И точка.

Она видит в моих глазах не упрямство, а сталь. И отступает. Но не сдаётся.

— Хорошо. Я верю тебе. — Она лжёт, и мы обе это знаем. — Но… что теперь? Ты одна в Москве? Где живёшь?

— У меня всё устроено. Есть жильё, работа. Всё в порядке.

Она кивает, но в её взгляде читается сестринская тревога, которую уже не скрыть.

— А он… твой бывший… если узнает?

— Он не узнает. И ты не скажешь. Ни ему. Никому. — Мои слова звучат не как просьба, а как приказ. Граница, проведённая мелом по асфальту. — Дениз, я прошу тебя. Дай мне слово. Что никто, и особенно Дамир, не узнает, что я в Москве и что я беременна. Это для меня вопрос… безопасности.

Я произношу последнее слово специально. Пусть думает, что я боюсь бывшего парня. Пусть. Лишь бы не копала глубже.

Дениз замирает. «Безопасность». Это сильное слово. Оно меняет ракурс. Из истории о стыде и независимости она превращается в историю о выживании. И в её глазах я вижу борьбу: верность брату против верности подруге, которая просит о помощи, прячась за словом «безопасность».

— Ты в опасности? — спрашивает она шёпотом.

— Я буду, если правда всплывёт. Дай слово, Дениз.

Она смотрит на мой живот, на моё напряжённое лицо, и что-то в ней сдаётся. Она видит не просто ложь. Она видит страх. Настоящий, глубокий. И решает, что пока что это важнее.

— Хорошо, — выдыхает она. — Я даю слово. Я ничего не скажу Демиру. Ни о том, что ты в Москве. Ни об… этом. — Она кивает на мой живот.

Облегчение, сладкое и горькое одновременно, затопляет меня. Я выиграла этот раунд. Укрепила границу. Но цена… цена — это её недоверие. Трещина в нашей дружбе, которую уже не залатать.

— Спасибо, — говорю я, и голос мой впервые за весь разговор дрогнул.

— Но, Катя, — она накрывает мою руку своей. Её ладонь тёплая. — Если тебе понадобится помощь. Любая. Ты позвонишь? Мне.

В её глазах я вижу не только обещание, но и предупреждение. Я покрываю тебя, но я настороже. Если это как-то связано с моим братом, я это узнаю.

Я киваю, не в силах ничего сказать.

Мы сидим молча ещё несколько минут, слушая, как ветер гуляет в ветвях. Два мира, два заклятых союзника, разделённые одной огромной, непроизнесённой правдой.

Перед уходом она обнимает меня осторожно, обходя живот, и целует в щёку.

— Береги себя, — говорит она. И добавляет так тихо, что я почти не расслышала: — И его.

Она уходит по аллее, её синее пальто мелькает между деревьями и исчезает. Я остаюсь одна. Солнце уже почти не греет. Я кладу обе руки на живот, где бьётся и переворачивается новая жизнь.

— Видишь, Денис? — шепчу я. — Вот так и воюют. Не криками и угрозами. А молчанием. И ложью во спасение. Прости меня. Когда-нибудь, может быть, я всё расскажу. Но не сегодня. Сегодня мы просто должны выжить.

Я встаю с тяжёлой скамейки и иду домой, к своей тихой крепости, чувствуя, как новая, невидимая, но очень прочная стена выросла между мной и прошлым. Стена из данного слова. И из неназванного имени.