Запах маракуйи. Ты меня не найдешь

Глава 56. Дамир

Конец мая в Москве — это не весна, а внезапно нагрянувшее лето. Воздух сладковатый от цветущих каштанов и сахарной ваты. Парк Горького бурлит, как перегретый котёл. Дети визжат, музыканты орут в микрофоны, запах жареных каштанов смешивается с ароматом парфюма и пота. Ад.

Меня сюда вытащили «друзья». Вернее, деловые партнёры, которые считают, что успешному человеку положено иногда «расслабляться в народе». Они болтают о чём-то, пьют крафтовое пиво и смотрят на девушек в коротких платьях. Я стою в стороне, с бокалом тёплой минералки, и чувствую, как меня медленно тошнит от этой всеобщей, дешёвой радости.

Мой телефон вибрирует в кармане. Я смотрю на экран, ожидая увидеть Альберта или очередного назойливого поставщика. Но там — Дениз. Странно. Она звонила несколько дней назад, рассказывала о своём фонде. Голос её был какой-то… сдавленный. Обеспокоенный, даже когда она говорила о успехах.

Я подношу телефон к уху, стараясь заглушить гам.

— Дениз?

— Демир, привет! Ты где? — её голос звенит, но в этом звоне слышна неестественная, форсированная бодрость.

— В парке. Фестиваль какого-то мороженого. Пытка.

— А, ну да, веселись! — она смеётся, и смех звучит фальшиво. — Слушай, я просто хотела проверить… как ты? После открытия? Всё в порядке?

Она спрашивает это уже в пятый раз за неделю. Как будто ждёт, что я вдруг лопну и вылью ей какую-то страшную тайну.

— Всё в порядке, сестрёнка. Скучно, но в порядке. Спасибо, что беспокоишься.

— Я всегда беспокоюсь, — говорит она, и на секунду фальшь слетает, обнажая искреннюю, сестринскую тревогу. Потом она снова натягивает маску веселья: — Ладно, не буду мешать веселиться! Целую!

Она отключается. Я медленно опускаю телефон, чувствуя лёгкое головокружение. Не от жары. От этого разговора. От ощущения, что все вокруг — и город, и люди, и даже сестра — играют в какую-то непонятную мне игру, правила которой я не знаю.

Я поднимаю взгляд, чтобы отвлечься, и мой взгляд, скользя по мельтешащей толпе, натыкается на островок относительного спокойствия у края главной аллеи. Возле киоска с лимонадами.

Светлые кудри.

Они блестят на солнце точно так же, как в Анталье. Но сейчас это не просто цвет. Это — наклон головы. Манера откидывать волосы назад движением кисти. Это — профиль.

Катя.

Сомнений нет. Это не мираж, не игра света, не похожая девушка. Это — она. Живая. Реальная. В белом льняном платье, с сумкой через плечо. И она не одна. Рядом с ней — современная, лёгкая коляска. Она что-то говорит, наклоняясь к ней, и на её лице я вижу выражение, которого никогда не видел раньше — мягкую, сосредоточенную нежность.

Всё внутри замирает. Звуки парка глохнут, превращаясь в глухой, равномерный гул в ушах. Сердце не бьётся — оно замерло, превратившись в комок льда где-то в районе горла. Коляска. У неё ребёнок.

Мысль не успевает оформиться, не успевает принести с собой ни шока, ни ревности, ни боли. Есть только одно инстинктивное, животное побуждение: дойти.

Я отрываюсь от своей группы, даже не оборачиваясь. Просто иду. Сквозь толпу. Моё тело действует само, обходя людей, не сводя глаз с той точки. Она поправляет полог коляски, и в этот момент поворачивается лицом ко мне. Я вижу её глаза. Голубые, ясные. Узнаю. Узнаю мгновенно, через все метры и всех людей, отделяющих нас.

Наши взгляды встречаются.

В её глазах нет испуга. Есть… оцепенение. Шок, переходящий в ужас. Она замирает, как лань, почуявшая охотника. Её рука инстинктивно ложится на ручку коляски, в защитном жесте.

Я делаю шаг вперёд. Ещё один. Между нами уже не больше двадцати метров. Я вижу бледность её лица, напряжённую линию губ. Она видит меня. Знает, что это я.

И в этот самый миг между нами, словно по злому умыслу судьбы, проносится стайка подростков. Они кричат, смеются, толкаются, размахивая яркими стаканчиками мороженого. Оранжевые, салатовые, розовые пятна мелькают перед глазами, закрывая её. Я пытаюсь обойти их, оттолкнуть, но они несутся, как развязавшийся табун, плотной, неодолимой стеной.

Три секунды. Пять. Они проносятся.

Я останавливаюсь, переводя дыхание, смотря сквозь рассеивающуюся толпу туда, где только что стояла она.

Пусто.

Киоск с лимонадами. Скамейка. Проходящие мимо люди. Никаких светлых кудрей. Никакого белого платья. Никакой коляски.

Она исчезла. Буквально растворилась в воздухе. Как будто её и не было.

Я стою посреди аллеи, люди обтекают меня, бросая неодобрительные взгляды. В ушах снова нарастает гам парка — смех, музыка, крики. Я медленно поворачиваюсь на 360 градусов, сканирую толпу. Ничего. Её нет.

Это невозможно. Она была там. Я видел. Я узнал. Не силуэт, не прическу — её лицо. Её глаза.

Я иду к тому месту, отталкивая какого-то фотографа. Смотрю на асфальт, как будто ищу следы. Ничего. Только брошенные фантики и пятно от пролитой колы.

Ко мне подходят партнёры, хлопают по плечу.

— Дамир, ты куда пропал? Увидел кого? — один из них подмигивает.

Я смотрю на него, не понимая слов. Потом медленно отвожу взгляд.

— Никого, — говорю я хрипло. — Показалось.

Я позволяю им увести себя к фонтану. Сажусь на бортик, зажигаю сигарету. Руки слегка дрожат. Я делаю глубокую затяжку, пытаясь прогнать адреналин, застрявший в крови. Мираж. Галлюцинация. Игра переутомлённого мозга, который получил странный звонок от сестры и теперь достраивает самые болезненные картины. Женщина с коляской. Конечно. Мой разум, доведённый до предела её исчезновением, теперь сам дописывает самый страшный, самый невозможный сценарий. Что она не просто скрылась. Что у неё новая жизнь. Семья. Ребёнок.

Да, это логично. Так мозг пытается поставить точку. Сказать: «Оставь её. У неё всё хорошо. У неё есть кто-то другой. И дитя».

Я тушу сигарету, встаю. Решение принято. Это был мираж. Последняя, отчаянная попытка психики закрыть дверь, которую я сам не могу захлопнуть.

Мы уходим из парка. Я шучу, улыбаюсь, говорю о тендерах. Я — снова хозяин положения. Человек, который не гонится за призраками.

Но вечером, в пустой квартире, образ возвращается. Не расплывчатый, а кристально чёткий. Белое платье. Коляска. И её глаза — не испуганные, а… потрясённые. И в них, в самой глубине, промелькнуло что-то ещё. Что-то, кроме страха. Что-то, что я не могу расшифровать.

И этот образ — не призрак прошлого. Он — призрак возможного настоящего. Того, которое могло бы быть, если бы… И этот призрак, в отличие от всех предыдущих, не растворяется к утру. Он остаётся. Живой, навязчивый, неопровержимый. Женщина с коляской. С ребёнком.

Неделю этот образ преследует меня. Он встаёт между мной и цифрами в отчёте. Он звучит в тишине переговорной. Он смотрит на меня с рекламных щитов, где счастливые семьи рекламируют йогурты.

Я не верю в мираж. Но я слишком боюсь поверить в реальность. Потому что если это была она… и если с ней ребёнок… то мир, в котором я существую последний год, рухнет окончательно. И я не знаю, что построится на его руинах.