Запах маракуйи. Ты меня не найдешь

Глава 28. Дамир

Воздух в кабинете отца густой от запаха старых книг, дорогой кожи и кубинского табака. Невыкуренная сигара лежит в пепельнице, как забытое оружие. Отец стоит у окна, спиной ко мне, глядя на ночной Босфор, усыпанный огнями кораблей. Он неподвижен, как одна из скал на берегу пролива.

— Ну? — произносит он, не оборачиваясь. — Доволен своим экспериментом?

Он говорит о ней. Всегда сразу к сути. Обо всём остальном — о цифрах, о проекте Дениз — можно поговорить завтра. Главное обозначено за ужином. И теперь требует обсуждения.

— Екатерина компетентна, — отвечаю я, останавливаясь посреди комнаты. — Её идеи имеют право на существование. А её смелость… неординарна.

— Смелость, — повторяет он слово с лёгкой, язвительной протяжностью. Он, наконец, поворачивается. Его лицо в свете настольной лампы кажется вырезанным из окаменелого дерева. — Глупость часто маскируется под смелость, Демир. Особенно у молодых. Особенно у тех, кому нечего терять.

— Она не глупа.

— Я этого и не говорю. Я говорю — умна. Опасно умна для своей же пользы. — Он делает шаг ко мне. — Она — ветер. Сильный, порывистый, свежий. Но ветер непостоянен. Он улетает. Или налетает такой бурей, что ломает всё на своём пути, включая себя. Тебе нужна не буря, сын. Тебе нужна скала. Основание. Как Сельма.

Имя звучит как приговор. Идеально выверенный, логичный, неопровержимый.

— Я не нуждаюсь в основании, выбранном кем-то другим, — рычу я, чувствуя, как старые, детские обиды поднимаются комом в горле.

— Не кем-то! — голос отца впервые за вечер повышается, в нём звенит сталь. — Мной! Твоим отцом! Человеком, который строил это всё, продолжая дело твоего деда, — он машет рукой, вмещая в жест и кабинет, и дом, и всю империю за окном. Чтобы передать тебе! И чтобы ты передал своему сыну! Сельма — дочь моего друга, нашего партнёра. Она умна, воспитана, красива. Она понимает мир, в который входит. Она укрепит союз семей, принесёт стабильность, родит тебе наследников. Это идеальный выбор.

Каждое слово — гвоздь, вбиваемый в крышку моего гроба. Гроба, в котором должен лечь Демир, удобный и послушный наследник. А Дамир… Дамир должен умереть.

— Идеальный выбор? — я заставляю себя рассмеяться, и звук выходит горьким, рваным. — Как твой был идеален? Ты женился на русской, на матери. Она тоже была скалой? Или всё-таки ветром, который ты так и не смог поймать?

Глаза отца сужаются до щелочек. В них вспыхивает та самая старая, незаживающая рана, о которой в этом доме никогда не говорят.

— Не смей, — шипит он тихо, но так, что по коже бегут мурашки. — Не смей сравнивать. Я любил твою мать. Любил безумно. И это безумие разбило нас. Потому что скала и ветер не могут быть вместе! Одна должна уступить! Или сломаться! Я не позволю тебе повторить мою ошибку. Не позволю тебе измучить себя этим… этим вечным выбором, этой раздвоенностью. Выбери что-то одно, Демир! Раз и навсегда! Выбери стабильность. Выбери силу. Выбери Сельму.

— Твоя скала разбила нашу семью! — выкрикиваю я, и слова, годами копившиеся где-то глубоко в грудной клетке, вырываются наружу, жжёные и острые. — Не ветер. Не её русская «непредсказуемость». Твоя гордость! Твоё нежелание уступить, понять, принять! Ты сломал её! А потом отправил меня, ребёнка, метаться между двумя берегами, как этот проклятый паром по Босфору! И теперь ты хочешь, чтобы я построил такую же тюрьму для себя? Из «правильного» выбора и «идеальной» партии?

Мы стоим, тяжело дыша, разделённые ковром и тридцатью годами молчаливого взаимного обвинения. В его глазах бушует буря — ярость, боль, непоколебимая уверенность в своей правоте.

— Выйди, — говорит он, наконец, обрывисто. Его голос садится. — Выйди и остынь. И подумай, чего ты хочешь на самом деле. Мечтаний ветреной девочки или будущего, которое я предлагаю.

Я не говорю ничего больше. Разворачиваюсь и выхожу, хлопнув дверью так, что дребезжат стёкла в буфете. Всё тело трясётся от невысказанной ярости и беспомощности. Он не слышит. Он никогда не слышит. Он просто диктует.

Мне не хватает воздуха. Не этого, спёртого, пропитанного прошлым. Настоящего, солёного, босфорского.

Я выхожу на широкую террасу, что опоясывает дом с видом на воду. Ночь тёплая, влажная. Огни Азии мигают на другом берегу, такие близкие и такие недостижимые. Я хватаюсь за холодный каменный парапет, пытаясь вдохнуть полной грудью. Но воздух не идёт.

И тут я вижу Катю.

Она стоит в тени дальнего угла террасы, обхватив себя руками, хотя ночь тепла. Смотрит не на огни, а в тёмную воду, как будто ищет в ней ответы. Силуэт её в простом платье кажется хрупким и бесконечно одиноким. Она сбежала. От тяжести этого дома, от наших взглядов, от того давления, которое ощущается даже в воздухе. Как и я.

Я подхожу, и она слышит шаги, вздрагивает, оборачивается. В свете, падающем из гостиной, её лицо бледное, а глаза огромные. В них нет страха при виде меня. Есть усталость. И вызов. Всегда этот чёртов вызов.

— Не можешь уснуть? — спрашиваю я, и мой голос звучит хрипло.

— Воздух здесь… другой, — говорит она, снова отворачиваясь к воде. — Тяжёлый. Им трудно дышать.

— Знаю.

— Твой отец… — она запинается. — Он впечатляет.

— Он душит, — поправляю я грубо.

Она кивает, как будто понимает. Возможно, и понимает.

— А та девушка… Сельма. Твоя невеста?

Вопрос висит в воздухе, прямой и неудобный, как всё, что она делает.

— Мой отец считает, что да.

— А ты?

Я смеюсь, беззвучно.

— А я считаю, что моя жизнь — не аукцион, на котором торгуют лотами под названием «стабильность» и «династия».

Она поворачивается ко мне полностью. Её глаза в темноте кажутся почти чёрными.

— Тогда что это? Игра? В которую ты втянул меня? Чтобы досадить ему?

Её слова бьют точно в цель. Потому что в них есть доля правды. Отвратительная, циничная правда, от которой мне становится стыдно.

— Не только, — выдыхаю я.

— Тогда зачем? Зачем я здесь, Дамир? Чтобы ты мог сравнивать? Бунтарскую русскую стажёрку и идеальную турецкую невесту? И делать свой выбор?

Она подходит ближе. Ее аромат маракуйи перебивает запах ночного воздуха, моря и той самой горькой правды.

— Я не хочу быть частью твоего выбора! — шепчет она с внезапной страстью. — Я не хочу, чтобы меня рассматривали как альтернативу! Я не альтернатива! Я — это я! И у меня есть своя жизнь, свои планы, которые не крутятся вокруг тебя и твоих семейных разборок!

Её слова обжигают. Не потому, что жестокие. Потому, что честные. И в этой честности больше уважения ко мне, чем во всей почтительности Сельмы.

— А что, если я не хочу выбирать? — срывается у меня. — Что, если я хочу и то, и другое? Долг и… это. Скалу и ветер.

— Не получится, — она качает головой, и в её голосе звучит неподдельная, почти материнская жалость. Это невыносимо. — Рано или поздно придётся выбирать. Или тебя сломает этот разрыв. Как… как, наверное, сломал твоего отца.

Она видит. Видит слишком много. Эта чёртова, проницательная…

Я не выдерживаю. Я закрываю расстояние между нами в один шаг, обхватываю ее лицо руками. Её кожа холодная от ночного воздуха. Она не сопротивляется. Просто смотрит на меня широко открытыми глазами, в которых плещутся отражения огней Босфора и что-то ещё — понимание, боль, притяжение.

Я наклоняюсь. Мои губы в сантиметре от её. Я чувствую её прерывистое дыхание. Весь мир сужается до этого угла террасы, до её запаха, до дикого, безумного желания стереть всё — отца, Сельму, долг, выбор — одним поцелуем. Заставить этот ветер дуть только на меня. Хотя бы на мгновение.

Но из глубины дома доносится приглушённый звук шагов. Горничная? Хассан? Отец?

Слишком много глаз. Всегда слишком много глаз.

Я отшатываюсь, отпуская её. Она пошатывается, прижимая пальцы к губам, будто проверяя, не произошло ли то, что чуть не произошло.

— Иди внутрь, — хриплю я, отвернувшись к проливу. Больше я не могу на неё смотреть. — Иди. Завтра твой большой день. Не подведи.

Я слышу, как её шаги затихают на каменных плитах, как скрипит дверь. Я остаюсь один. С моим выбором, который не выбор, а бездна между двух берегов. С удобной, предсказуемой скалой по одну сторону. И с хаотичным, дерзким, несущим невероятную боль и ещё более невероятное живое чувство ветром — по другую.

И я, стоя на этом проклятом мосту, не знаю, куда сделать шаг. Боюсь сделать его в любую сторону.