Запах маракуйи. Ты меня не найдешь

Глава 42. Катя

Встреча в кофейне у метро. Уютный, шумный ад, пахнущий корицей и мокрыми куртками. Лиза уже сидит за столиком у окна, разглядывая что-то в телефоне. Увидев меня, она машет рукой, лицо расплывается в привычной, солнечной улыбке. У меня в груди сжимается холодный узел. Через пять минут этой улыбки не станет.

— Кать! Наконец-то! Я уже думала, ты там в корпоративном раю растворилась, — она откладывает телефон. — Заказывай, я угощаю. В честь… в честь твоего возвращения к жизни!

Я киваю, сажусь, снимаю шапку. Мои мокрые от снега волосы вьются безумными прядями. Я не могу заказать. Во рту пересохло.

— Лиз, — начинаю я, и голос звучит хрипло, как будто я не говорила целую вечность. — Мне нужно тебе кое-что сказать. И… это нельзя говорить нигде, кроме как здесь. И никогда — никому.

Её улыбка замирает, съёживается по краям. В глазах появляется лёгкая тревога, но ещё много доверия.

— Кать, ты меня пугаешь. Ты в порядке? Что случилось?

— Я беременна.

Слова падают между нами, как стеклянная ваза на кафель. Тишина, звенящая осколками. Лиза замирает, её глаза становятся круглыми, огромными. Она смотрит на мой живот, ещё плоский под толстым свитером, потом на моё лицо. Ищет шутку, не находит.

— Что? — выдыхает она. — Как?.. Ты же… ты же говорила, что там всё кончилось. С тем… с тем турком.

— Кончилось. И не кончилось. Это… с того самого прощания. В Анталье. Последняя ночь.

Я вижу, как в её голове щёлкают шестерёнки. Она помнит мои сбивчивые, обрывочные рассказы. Помнит мой отъезд, мою решимость начать всё с нуля. Помнит мою ярость.

— Но ты же его ненавидела… ты же уехала… — её голос звучит потерянно.

— Ненавидела. И да. И нет. Это сложно, Лиза. Там не было места для любви. Там была… война. И эта ночь была частью капитуляции. Только мы оба сдались. И вот результат.

Я достаю из внутреннего кармана куртки тот самый снимок. Кладу его на липкую поверхность стола и подталкиваю к ней. Она медленно, будто боясь обжечься, берет его. Смотрит. На её лице — полная неспособность понять. Для неё это абстракция. Точка в темноте.

— Это он? Или она?

— Не знаю.

— Ты… ты оставляешь? — её взгляд поднимается на меня, и в нём теперь не только шок, но и ужас. Чистый, неподдельный ужас друга, который уже видит все пропасти, куда я сейчас лезу.

— Да.

— Катя, ты с ума сошла?! — её шепот становится резким, шипящим. Она наклоняется ко мне через стол. — Ты только-только вырвалась! У тебя карьера, ты на взлёте! Ты будешь одна с ребёнком! Ты знаешь, что это значит? Это конец всему! Сон, личная жизнь, деньги, свобода! Ты сломаешься!

Её слова — это голос моего собственного страха, высказанный вслух. Тот самый, что кричал мне в первую неделю. Но сейчас, после того кабинета УЗИ, они отскакивают от какой-то новой, тихой брони внутри.

— Я не сломаюсь, — говорю я ровно. — Я уже приняла решение. Это мой ребёнок. Мой. И я его выращу. Одна.

— А он? Этот… Дамир? Он знает?

— Нет. И не должен знать. Никогда.

Теперь на её лице ужас сменяется полным, абсолютным непониманием.

— Как это «не должен»? Катя, это же его ребёнок! Он миллионер, у него возможности! Он мог бы…

— Он мог бы что? — перебиваю я, и в моём голосе впервые за вечер прорывается сталь. — Забрать его? Забрать меня? Засунуть нас в золотую клетку на условиях «молчи и будь счастлива»? Сделать из моего сына разменную монету в очередной игре с отцом? Нет, Лиза. Никогда. Он потерял на это право. В тот момент, когда начал со мной эту игру. Этот ребёнок — не его. Он мой. Только мой.

Я говорю это с такой дикой, первобытной уверенностью, что она отшатывается. Сидит, смотрит на меня, и я вижу, как в её глазах идёт борьба. Страх за меня. Непонимание. И постепенно, медленно — принятие. Потому что она моя подруга. Потому что мы с первого курса делим одну квартиру и все шишки жизни. Потому что если не она — то кто?

— Боже, Кать… — она вытирает ладонью лоб. — Что же ты наделала…

— Теперь «мы», — поправляю я тихо. — Я втянула тебя. И мне нужно, чтобы ты дала мне слово. Слово молчать. Для всех. Для моей мамы. Для коллег. Для… для него. Особенно для него.

— Но как? Он же… он такой человек, он найдёт!

— Именно поэтому, — я делаю глубокий вдох. Самое страшное ещё впереди. — Нам нужно съехать. Срочно. С этого адреса.

Теперь она просто смотрит на меня, как на больную.

— Что?

— Он знает этот адрес. Его люди, скорее всего, его знают. Пока всё спокойно, пока я просто «успешно работаю», они не лезут. Но если… если что-то изменится. Если он заподозрит. Он найдёт меня через тебя. Через твои данные, твои социальные сети, твою работу. Я не могу рисковать. Мне нужна полная тень.

— Катя, это паранойя! — шепчет она.

— Это не паранойя. Это Дамир Рудин, — отвечаю я, и моего тона достаточно, чтобы она снова съёжилась. — Он не отпустит то, что считает своим. А я была его трофеем. Он будет искать. Может быть, не сейчас. Но когда-нибудь. А у меня будет ребёнок. Я не могу позволить ему даже знать о его существовании. Поняла?

Она молчит долго. Смотрит то на меня, то на узи-снимок, лежащий между нами, как обвинительный акт. Потом её плечи обмякают. Она проиграла. Не мне. Моей реальности.

— Хорошо, — выдыхает она. — Хорошо. Я буду молчать и… я буду рядом. Куда мы поедем?

— Куда-нибудь подальше. На окраину. В тихий район. Без лишних глаз. Снимать будем на тебя, на твои документы. Я буду платить свою половину, но формально арендатор — ты.

Она кивает, уже мысленно прощаясь с нашей уютной, старой квартиркой в десяти минутах от метро.

— А твоя работа? Как ты будешь скрывать… это? — она кивает на мой живот.

— Пока — свободной одеждой. Потом… придумаю что-то. Скажу, что уезжаю ухаживать за больной матерью. Удалёнка. Что угодно.

Мы сидим в тишине, которую не может заполнить даже кофейный гам. Моя тайна теперь не только моя. Она стала тяжелее ровно на один взгляд моей лучшей подруги. Но и легче — потому что я не одна.

Лиза вдруг протягивает руку через стол и накрывает мою ладонь своей. Её пальцы холодные.

— Я даю слово. Никто не узнает от меня. Никогда. — Она говорит это просто, без пафоса. Как констатацию факта. — Но ты обещаешь мне одно.

— Что?

— Что если будет невыносимо тяжело… если ты не справишься… ты скажешь мне. Не будешь геройствовать в одиночку. Мы справимся. Вдвоём.

В её глазах стоят слёзы. От страха, от жалости, от любви. Во мне что-то сжимается, тает, пробивается наружу тёплой, дрожащей волной. Я не плачу. Я уже выплакала всё, что могла, в одиночестве. Но я сжимаю её руку в ответ так сильно, как только могу.

— Обещаю.

Мы сидим так минуту, две. Потом Лиза резко отводит руку, вытирает глаза и хватает телефон.

— Ладно. Хватит реветь. Работать будем. — Её голос снова становится деловым, каким я его знаю. — Сейчас залезем на сайты. Искать будем: тихий район, хороший транспорт (тебе же на работу), нормальных соседей, без лифта (на случай, если отключат). И подешевле. Твоя зарплата хорошая, но с ребёнком деньги улетать будут, как ветер.

Я смотрю, как она лихорадочно листает объявления, что-то бормоча про квадратные метры и коммуналку. И понимаю, что только что обрела не просто союзника. Я обрела полковника для своей тихой, отчаянной войны. Самую надёжную крепость в лице этой дерзкой и весёлой, сейчас испуганной, но бесконечно верной девушки.

Враг — где-то там, в мире стекла и стали, празднует свои победы. Он силён, богат, безжалостен. У него есть всё.

А у меня есть точка в темноте на снимке. И подруга, которая уже воюет за нас обоих, тыкая пальцем в экран телефона и ворча: «Боже, какие цены! Да мы в лесу пещеру найдём дешевле!»

Мир сузился до размера экрана с объявлениями. До задачи «найти убежище». И в этой простоте, в этой чудовищной конкретике, впервые за много дней я чувствую не страх, а твёрдую почву под ногами.

Мы справимся. Втроём.