Запах маракуйи. Ты меня не найдешь

Глава 40. Катя

Неделя.

Семь дней между той ночью на холодном кафеле и сегодняшним утром. Сто шестьдесят восемь часов метронома, отбивающего в висках один и тот же вопрос. Что делать? Что делать? Что делать?

Я превратилась в машину. Проснуться. Холодный душ. Костюм. «Hospitality Solutions». Конференц-зал, светящиеся экраны, переговоры на английском с сингапурскими партнёрами. Мои предложения точны, цифры выверены до последней запятой. Меня хвалят. «Екатерина, блестящая работа». Я киваю, уголки губ поднимаются в нужный момент. Внутри — вакуум. Белый, густой, звуконепроницаемый. В нём плавает только Он. Не Дамир. Другое. Инородное. Потенциальное.

Я избегаю Лизу. Делаю вид, что сплю, когда она приходит, отшучиваюсь, когда звонит и зовет в кафе поболтать: «Проект горит, потом, обязательно». Я не могу смотреть ей в глаза. Она увидит. Она почувствует ложь, а потом — правду. А правду я ещё не сформулировала даже для себя.

Ночью, в тишине съёмной квартиры, вакуум рассеивается. И наступает Ад. Не огненный, а ледяной. Он состоит из картинок, прокручивающихся перед внутренним веком без моего разрешения.

Картинка первая: я в белом кабинете. Быстро, чисто, без боли. Техническая корректировка судьбы. Я встаю, поправляю юбку, возвращаюсь к своему графику. К своей победе. Никаких следов. Полная свобода. И в этой картинке я дышу полной грудью. Но почему-то воздух в ней пахнет стерильным холодом, как в морге.

Картинка вторая: я в декрете. Мой острый, отточенный ум тупеет от недосыпа и бесконечных пелёнок. Моя карьера, за которую я дралась зубами, уходит к другим. Я становлюсь «молодой мамой». Объектом снисходительных улыбок и советов. Я теряю себя. И где-то на заднем плане этой картинки маячит тень Дамира. Он не участвует. Он даже не знает. Но его присутствие витает в самом факте. Я становлюсь жертвой обстоятельств, которые он же и создал. Ненавижу эту картинку.

Картинка третья: её почти нет. Только смутный контур, тёплое пятно где-то в области живота. И чувство. Не эмоция, а физическое ощущение — тяжёлое, тёплое, щемящее. Оно пугает больше всего. Потому что оно не от мира логики, графиков и стратегий побега. Оно из другого измерения. Древнего. И потому — опасного.

Сегодня суббота. Неделя метаний истекла. Сегодня срок.

Я стою в душевой кабине в спортклубе. Вода бьёт по коже, но не может смыть это странное, едва уловимое изменение. Я не полнею. Меня только слегка тошнит. Но моё тело уже не совсем моё. В нём появился фоновый шум. Тихий, на самой грани восприятия. Как далёкий гул моря в раковине. Это не его часть. Это — её. Или его. Другой жизни.

Мой разум, отточенный на решении бизнес-кейсов, беспомощно буксовал семь дней. А тело, моё преданное, сильное тело, уже всё поняло. И начало меняться без моего разрешения. В этом был последний, решающий акт предательства. Или откровения.

Я выключаю воду. Вытираюсь грубым полотенцем, смотрю на своё отражение в запотевшем зеркале. Плоский живот. Тонкая талия. Всё как было. И всё уже не так. Я кладу ладонь ниже пупка. Туда, где, согласно статьям в интернете, сейчас должен быть размером с горошину…

«Фасолинка», — приходит в голову глупое, нелепое слово. И оно застревает. Не эмбрион. Не плод. Не проблема. Фасолинка.

Я одеваюсь. Не в костюм, а в простые джинсы и свитер. Сегодня я не Екатерина из «Hospitality Solutions». Сегодня я — просто Катя. Перед выбором.

Клиника частная, рекомендованная анонимным форумом. Чисто, дорого, без очередей. Меня встречает администратор с заученной улыбкой. Я говорю кодовую фразу: «Консультация по прерыванию на раннем сроке». Улыбка не дрогнула. «Конечно, заполните, пожалуйста, анкету. Врач вас примет через пятнадцать минут».

Я пишу свои данные. Возраст: 23. Первая беременность. Периодичность менструаций: как часы. До этого момента. В графе «Сопутствующие заболевания» ставлю прочерк. Моя жизнь умещается на одном листе бумаги. И в одной строчке: «Желаемая процедура: медикаментозный аборт».

Меня проводят в кабинет. Врач — женщина лет пятидесяти, с умными, усталыми глазами за очками. Она не улыбается. Она смотрит.

— Екатерина? Присаживайтесь. Расскажите.

Мой голос звучит ровно, как у диктора. Я рассказываю. Задержка. Положительный тест. Решение принято взвешенно. Хочу знать варианты, сроки, риски.

Она кивает. Задаёт уточняющие вопросы. Всё по делу. Потом говорит:

— Сначала нужно подтвердить маточную беременность и точный срок. Сделаем УЗИ.

Я киваю. Всё по плану. Подтвердить. Оценить. Принять решение. Исполнить.

Медсестра провожает меня в другую комнату. Полумрак. Кушетка. Аппарат с монитором. Я ложусь, задираю свитер, оттягиваю пояс джинсов. Холодный гель. Датчик.

— Расслабьтесь, — говорит врач, глядя на экран, который повёрнут от меня.

Я смотрю в потолок. Считаю трещинки в штукатурке. Сердце стучит ровно, чуть учащённо. Как перед важной презентацией.

В комнате тихо. Слышно только шум аппарата и лёгкий скрип датчика. Потом врач замирает.

— Ну вот, — говорит она, и в её голосе появляется какая-то… мягкость? Профессиональное одобрение? — Всё отлично. Маточная беременность. Срок — семь недель и два дня. Сердцебиение хорошее, чёткое. Смотрите.

И она поворачивает монитор ко мне.

Я не знала, на что рассчитывала. На какую-то абстрактную точку. На серую размытость. Я была готова к чему угодно, кроме этого.

На экране, в чёрной бездне, светится маленькое, чёткое, сердцевидное пятнышко. Совершенной, удивительной формы. А внутри него — крошечная, яркая, мигающая точка. Она пульсирует. Быстро-быстро. Как крылышки колибри. Тик-тик-тик-тик.

Это стучит сердце.

Сердце.

Мой разум, моя логика, все мои страхи, вся ярость, вся выстроенная оборона — всё это в одно мгновение растворяется. Сметается одним видом этой пульсирующей точки. Никаких мыслей. Только шум в ушах и это вселенское, оглушительное: «ТИК-ТИК-ТИК-ТИК».

— Слышите? — врач включает звук.

Из динамиков раздаётся частый, громкий, невероятно живой звук. Галоп крошечного сердца. Оно спешит. Оно работает. Оно уже живёт.

Во мне живёт кто-то, у кого есть сердце. Которое бьётся.

Я не могу оторвать глаз. Моя рука сама тянется к экрану, но останавливается в сантиметре от него. Я боюсь смахнуть это чудо.

— Всё в порядке? — голос врача доносится как будто из другого конца туннеля.

Я киваю, не в силах вымолвить слово. Горло сжато тисками. Во рту — вкус меди и соли.

Врач вытирает гель, протягивает мне салфетку. Я автоматически вытираю живот. Он всё ещё плоский. Но я уже знаю, что это обман. Там внутри растёт жизнь.

— Так что, Екатерина, решаем в пользу процедуры? — врач возвращается к своему стулу, берёт в руки бланк. — Медикаментозный аборт на вашем сроке — оптимальный вариант. Минимум вмешательства. В понедельник можно провести.

Она говорит это тем же ровным, профессиональным тоном. Она предлагает стереть с лица земли мою фасолинку. Превратить ее в биологический отход. Вернуть меня к прежнему графику.

Я смотрю на неё. Потом снова на экран, который теперь тёмный. Но образ врезался в сетчатку. Я вижу его с закрытыми глазами.

«Ни одна карьера не стоит этого», — думает какая-то часть меня. Это не мысль даже. Это знание. Пришедшее из самой глубины, из костей, из крови, из того самого места, где сейчас бьётся второе сердце.

Я медленно поднимаюсь с кушетки. Поправляю одежду. Дышу глубоко, стараясь прогнать дрожь из коленей.

— Нет, — говорю я. Мой голос тихий, но в нём нет колебаний. — Я передумала. Я оставляю ребёнка.

Врач смотрит на меня поверх очков. В её взгляде нет удивления. Видимо, она видела такое не раз. Видела, как холодные расчёты разбиваются о вид этого пульсирующего пятнышка.

— Вы уверены? Это очень ответственное решение. Вы одна?

— Да, — отвечаю я. И в этом «да» впервые за много недель нет горечи, нет страха. Есть простой, тяжёлый, как глыба, факт. — Я одна. Но я справлюсь. Это мой ребёнок.

Она откладывает бланк. Рассказывает о дальнейших шагах: постановка на учёт, анализы, витамины. Я слушаю, киваю. Но главное решение уже принято. Оно принялось само, помимо меня. В тот миг, когда я увидела бьющееся сердечко.

Мне печатают первый снимок. Чёрно-белая фотография из глубины. Маленькое сердце в море темноты.

Я выхожу из клиники на холодный московский воздух. В руке сжимаю тонкий листок бумаги. Я не прячу его в сумку. Я смотрю на него.

Ты ещё даже не человек. Ты — обещание. Ты — моя самая большая ошибка и моё единственное, неподдельное чудо.

Я сажусь на лавочку у входа. Люди проходят мимо, спешат по своим делам. Никто не знает, что у меня в руке — фотография начала новой вселенной.

Я достаю телефон. Набираю номер Лизы. Она поднимает трубку после первого гудка.

— Кать? Наконец-то! Что случилось?

— Лиза, — говорю я, и голос впервые за много дней звучит по-настоящему. Без фальши. Он усталый, сбитый, но — настоящий. — Мне нужно с тобой поговорить. Лицом к лицу. Это очень важно.

Договорившись о встрече, я кладу телефон в карман. Снова смотрю на снимок. На эту одинокую, яркую точку во тьме.

— Привет, — шепчу я в морозный воздух. Пар от моего дыхания застилает картинку, и я стираю его рукавом. — Привет, малыш.

— Нас ждёт трудная дорога, — продолжаю я тихим, ровным голосом, как будто он уже может меня слышать. — Очень трудная. Будут слёзы, страх, нехватка денег, бессонные ночи. Будут моменты, когда я буду жалеть о своём решении. Будут моменты, когда я буду ненавидеть того, кто тебя сделал.

Я замолкаю, глажу пальцем по холодной бумаге, над маленьким сердцем.

— Но я обещаю тебе одну вещь. Я никогда не буду жалеть о тебе. Ты — мой. И я тебя не отдам. Никому. Никогда. Мы справимся.

Я говорю это и понимаю, что это не бравада. Не желание кому-то что-то доказать. Это просто правда. Такая же простая и неоспоримая, как тот факт, что трава зелёная, а сердце — бьётся.

Любовь. Вот что это. Не к Дамиру. Не к призраку прошлого. Любовь к этой фасолинке. К этой жизни, которая выбрала меня своим домом, несмотря на все мои побеги, все мои баррикады и все мои страхи.

Я кладу снимок во внутренний карман куртки, к своему сердцу. Встаю с лавочки. Направляюсь к метро. На встречу с Лизой. К началу самой важной битвы в моей жизни.

Шок прошёл. Точка невозврата осталась позади. Я перешла её. Добровольно. С любовью. И с холодной, стальной решимостью в сердце.

Я иду, и мои шаги по замёрзшему асфальту отбивают новый ритм. Не «что делать?», а «как жить дальше?». И в этом ритме уже есть ответ. Тихое, непоколебимое «справимся».