Запах маракуйи. Ты меня не найдешь

Глава 26. Дамир

Частный самолёт — это не роскошь. Это продолжение офиса. Или, в данном случае, театра военных действий. Или цирковой арены, где я — и дрессировщик, и один из хищников.

Я сижу у окна, делая вид, что изучаю документы. Напротив, через проход, Дениз уткнулась в планшет, что-то лихорадочно дописывая к своему отчёту. Она волнуется. И это хорошо. Волнение мобилизует её, заставляет быть острой, собранной.

А в двух метрах от меня, у другого иллюминатора, сидит Катя.

Она не смотрит в окно на проплывающие внизу облака. Она смотрит в толстую папку с распечатками, её губы беззвучно шевелятся, повторяя тезисы. Она целиком погружена в подготовку, отгородившись от остального мира невидимой, но прочной стеной. На ней простое платье, в котором она была на ужине — синее, без изысков. Я велел Альберту купить ей что-то «подходящее», но не передавать до Стамбула. Пусть отец увидит её сначала вот такой. Настоящей. Неприукрашенной.

Каждые несколько минут её взгляд непроизвольно скользит по салону, по кожаным креслам, по стюарду, предлагающему напитки. В её глазах — не восторг провинциалки. Скорее, холодная оценка. «Так вот как живут хозяева мира. Интересно». Она впитывает детали, как губка, но не позволяет им себя впечатлить. Её гордость — лучшая броня.

И с каждым километром, приближающим нас к Стамбулу, моя собственная броня дает трещины. В ушах назойливо звучит детское имя — Демир. Здесь, в этом воздушном пространстве между Россией и Турцией, я снова чувствую себя тем мальчиком. Тем, кого разрывают на части. Кого на каникулах называют Демиром, сыном Кая, и ждут от него одного, а в школе в Москве — Дамиром, сыном русской матери, и требуют совершенно другого. Вечный мост. Вечно чужой.

Самолёт касается полосы аэропорта Ататюрк. Знакомый толчок, рёв реверса. Мы приземлились. Не в аэропорту для частных рейсов, куда я обычно прилетаю один, а на главный терминал. У выхода для VIP нас уже ждут.

Два чёрных «шестисотых» Мерседеса. Возле одного — водитель и Альберт, прилетевший днём раньше для подготовки. Возле другого — пожилой, грузный мужчина в безупречном костюме. Хассан. Личный водитель и… смотрящий отца. Старая гвардия. Он встречает только по особому указанию Кая.

— Демир-бей, — произносит Хассан, почтительно склоняя голову, но его взгляд тяжёлым грузом скользит по Дениз, а затем задерживается на Кате. Оценивающе. Без интереса, просто как на новый багаж, который нужно учесть. — Хош гелдиниз. Добро пожаловать. Машина готова.

— Ваш отец просил доставить вас всех прямо в резиденцию, — говорит Хассан, открывая дверь первой машины. — Для семейного ужина.

Ловушка захлопывается раньше, чем я ожидал. Никакого буфера в виде отельного номера, где можно перевести дух. Прямо с корабля на бал. В самое пекло.

Я ловлю взгляд Кати. Она слышала. Понимает. Щелчки внутреннего замка в её сознании слышны почти физически. Её поза стала ещё прямее, лицо — ещё более непроницаемым. Она молча следует за Дениз во вторую машину. Альберт садится рядом с водителем, бросая на меня быстрый вопросительный взгляд. Я отвечаю едва заметным кивком: всё под контролем. Ложь, которую я повторяю самому себе.

Дорога вдоль Босфора в час пик — это сущий ад, но сегодня это пытка благословенна. Она даёт время. Которого всё равно не хватает.

Резиденция отца не бросается в глаза роскошью снаружи. Это старый, основательный особняк в районе Бешикташ, скрытый за высокими каменными стенами и вековыми кипарисами. Но когда ворота за тобой закрываются, ты попадаешь в другой мир. Мир безупречной тишины, выверенной до сантиметра геометрии сада, и абсолютной, давящей власти.

Выходя из машины, я вижу, как Катя окидывает взглядом фасад, внутренний двор, слуг, неподвижно стоящих у входа. Её лицо не выражает ничего. Она просто… запоминает. Её мозг работает, как компьютер, анализируя обстановку. Ни страха, ни восторга. Профессиональная оценка. Это восхищает и бесит одновременно. Почему она не боится?

В холле, отделанном тёмным дубом и стамбульским мрамором, пахнет кофе, воском для паркета и… его сигарами. Запах детства. Запах суда.

— Отец в библиотеке. Он попросил проводить вас в гостиную. Ужин через час, — говорит Хассан.

Мы проходим по длинному коридору. На стенах — старинные османские миниатюры и строгие современные полотна турецких художников. Всё говорит о деньгах, но не кричит об этом. Это тихий, уверенный в себе шик.

В гостиной, выходящей окнами прямо на пролив, нас уже ждут.

Отец стоит у камина, хотя на улице тепло. Он стоит монументально, как скала, выветренная временем и решениями. Кая Озкан. В тёмном, безупречно сидящем костюме. Его седая голова подстрижена коротко, лицо — сеть морщин, вырезанных не смехом, а концентрацией. И глаза. Тёмные, проницательные, как буравчики.

Рядом с ним — женщина. Молодая, элегантная, в кремовом платье простого, но безумно дорогого кроя. Её поза идеальна, улыбка на лице — сдержанная, предварительно одобренная. Сельма Ялчин. Моя «блестящая партия». Она красива. Бесспорно. Но её красота кажется… отлитой из фарфора. Холодной, совершенной и абсолютно безжизненной.

— Демир. Кызым (дочка), — отец произносит, делая шаг вперёд. Он обнимает Дениз, целует в обе щеки. Мне он просто протягивает руку. Крепкое, сухое рукопожатие. «Здравствуй, сын. Рад видеть исполнительного директора». Никаких лишних сантиментов. — Добро пожаловать домой.

Затем его взгляд падает на Катю. Он не спрашивает, кто это. Он уже знает. Всё знает.

— А это, я полагаю, талантливая стажёрка, о чьих идеях ты говорил? — спрашивает он меня, но смотрит на неё.

— Да, отец. Екатерина Сокольская. Она отвечает за русскоязычный сегмент в проекте Дениз, — представляю я, и мой голос звучит слишком официально в этой «семейной» гостиной.

Катя делает небольшой, но чёткий шаг вперёд. Не кланяется, не заискивает. Просто слегка склоняет голову.

— Честь познакомиться, господин Озкан. Благодарю за приглашение в ваш дом.

Её русский акцент режет слух в этой комнате, наполненной мягкими турецкими интонациями. Но она говорит уверенно. С достоинством. Отец кивает, изучая её. Его взгляд — не мужской, оценивающий женщину. Это взгляд стратега, оценивающего ресурс. Или угрозу.

— Надеюсь, перелёт был не утомительным, — говорит Сельма, вступая в разговор. Её голос тихий, мелодичный, английский с безупречным оксфордским произношением. — Стамбул в это время года прекрасен.

— Ещё не успела оценить, — отвечает Катя так же на безупречном английском, переводя на неё свой прямой взгляд. — Но вид из вашего дома, действительно, впечатляет.

Это не лесть. Это констатация факта. И в её тоне нет подобострастия, с которым обычно говорят с членами семьи Озкан в этих стенах. Отец замечает это. Я вижу, как в уголке его глаза появляется едва уловимая искорка — не гнева, а интереса. Как к необычной шахматной фигуре, появившейся на доске.

Ужин проходит в небольшой столовой. Интимно, если можно так назвать обед под взглядами портретов суровых предков на стенах. Разговор течёт вяло. Отец спрашивает Дениз о проекте. Она отвечает увлечённо, но сжато, чувствуя давление. Потом он обращается ко мне с вопросами о квартальных цифрах по России. Я выдаю сухие отчёты.

И тогда, в момент затишья, Катя, которая до этого лишь изредка вставляла реплики, обращается к Дениз:

— Ты упомянула об интересной статистике по запросам молодых пар из Москвы на совмещение пляжного отдыха с урбанистическим туризмом. Это как раз то, что мы хотели отразить в гибких пакетах.

Её фраза заставляет всех взглянуть на неё. Она говорит не с отцом, не со мной. Она говорит с Дениз, как с коллегой. На равных. И в её глазах, когда она произносит слова «интересная статистика», «урбанистический туризм», вспыхивает тот самый огонь. Живой, азартный, увлечённый. Она забывает, где находится, забывает про нас. Она говорит о работе, которая её зажигает.

Отец перестает есть. Он смотрит на неё. Не прерывая. Просто слушает.

И я ловлю себя на мысли. Я смотрю на Сельму. Она сидит идеально прямо, её маникюр безупречен, она мягко улыбается, кивает. Она — воплощение того, что от меня ждут. Холодное, выверенное, безопасное совершенство.

А потом я смотрю на Катю. На её оживлённое лицо, на её руки, которые чуть жестикулируют, когда она объясняет что-то Дениз. На ту неподдельную страсть, которую не может скрыть никакая броня. Она несовершенна. Она дерзка. Она — хаос, дикий запах маракуйи посреди стерильного запаха старых денег и сигар.

И это сравнение… оно даже не в пользу невесты. Оно не в её пользу категорически.

Сельма — это картина. Прекрасная, которую можно повесить в гостиной и забыть.

Катя — это… огонь. О который можно обжечься. Который можно потушить. Но который невозможно игнорировать. Который греет даже тогда, когда ты стоишь от него в двух шагах, боясь подойти ближе.

Отец откашлялся.

— Интересный подход, мисс Сокольская, — произносит он. Его голос, как всегда, невыразителен. — Завтра на презентации вы сможете раскрыть его подробнее.

Он сказал это не как одобрение. Как вызов. Как проверку на прочность.

Катя встречает его взгляд и кивает.

— Постараюсь, господин Озкан.

В её голосе — та же сталь, что и в моём отце. Только отлитая в другой, более молодой и опасной форме.

Ужин заканчивается. Сельма уезжает с достоинством королевы. Нас с Дениз и Катей размещают в гостевых комнатах на верхнем этаже. Когда я провожаю Катю до двери её комнаты, она останавливается и оборачивается.

— Спасибо, — говорит она неожиданно. И добавляет, глядя куда-то мимо моего плеча: — За возможность. Завтра я не подведу.

Она говорит это не мне, благодетелю. Она говорит это сама себе. И, возможно, тому суровому человеку в библиотеке на первом этаже.

— Я знаю, — отвечаю я. И это правда.

Она заходит в комнату и закрывает дверь. Я остаюсь один в тихом, тёмном коридоре дома моего отца.

Я вернулся в лоно. И привёз с собой вирус. Вирус по имени Катя. И теперь мне с нетерпением, смешанным с животным страхом, хочется посмотреть, как его иммунная система — чугунная воля Кая Озкана — попытается с ним справиться.

Завтра начинается главное сражение. И я, чёрт возьми, не знаю, на чьей стороне хочу оказаться.