Запах маракуйи. Ты меня не найдешь

Глава 69. Катя и Дамир

Катя

Тишина в квартире звенит по-новому. Непривычно, почти вызывающе. Денис не спит в соседней комнате. Он… на даче. В Серебряном Бору.

Это было предложение Дамира, высказанное на прошлой прогулке так осторожно, будто он подкладывал мину: у друзей пустует дом, воздух хороший. Если хотите… Лиза, услышав, ухватилась за идею как за спасательный круг. «Мне нужна практика, Кать! Настоящая, с ночёвкой! И тебе нужен хоть один полный выходной, ты же себя не помнишь». Она уговаривала с таким азартом, а Денис, заразившись её настроением, таскал по квартире свой крошечный рюкзачок, что я сдалась.

Страх отпускать сына куда-то без меня был тут же, острый и знакомый. Но он угас, упёршись в простые факты: с Лизой он в большей безопасности, чем с кем бы то ни было; дом — не его территория, а нейтральная; и Дамир, передавая ключи, лишь сказал: «Там всё есть. И мой номер, и номер Альберта — на холодильнике. На всякий случай». Ни намёка на то, чтобы поехать самому. Просто возможность. Которую я, скрепя сердце, приняла.

И вот результат. Я одна. Вернее, не одна. Он здесь.

Мы не планировали ужин. Он зашёл после прогулки, чтобы отдать забытую в парке игрушку Дениса — ту самую неваляшку, которую он когда-то раскрасил. И… задержался. Сначала стоял в дверях. Потом я машинально предложила чай. Потом оказалось, что я не ела с обеда, и он, не спрашивая, накрыл на стол то, что нашёл в холодильнике: остатки пасты, сыр, помидоры. Всё просто, быстро, без пафоса. Как будто делал это сто раз.

И вот мы сидим за кухонным столом. Остатки ужина давно убраны, но мы не двигаемся с мест. Между нами — бутылка красного вина, почти пустая. Его идея. «Чтобы было легче говорить, — сказал он. — Или молчать».

И мы говорим. Не о Денисе, не о графиках или финансах. О прошлом. Но странным образом — без горечи. Как будто смотрим на старую, измазанную карту местности, где когда-то заблудились.

— Помнишь, как ты в Анталье назвал меня некомпетентной? — спрашиваю я, поднося бокал к губам. Вино тёплое, терпкое.

— Помню, — уголки его губ дрогнули. — Я тогда был полным идиотом. Хотел вывести тебя из равновесия, чтобы увидеть настоящую. А ты… ты просто посмотрела на меня так, будто я назойливая муха, и продолжила работать. Это было унизительнее любой ответной грубости.

— Я тогда тебя ненавидела. По-настоящему.

— Я знаю. Я заслужил это.

Пауза. Не неловкая. Раздумчивая.

— А в потом… в нашу последнюю ночь… в Анталье — начинает он, и его голос становится тише, глубже. Он крутит ножку бокала, не глядя на меня. — Моё «останься»… Это был не приказ. Не ультиматум охотника. Это была мольба. Мольба человека, который заглянул в бездну и понял, что единственный свет в ней — это ты. И что если ты уйдёшь, там останется только тьма.

Я замираю. Вино внезапно кажется слишком крепким. Я отставляю бокал.

— Ты не говорил таких вещей тогда.

— Я не умел. Я думал, что сила — в контроле. А оказалось, что настоящая сила — в том, чтобы признать свою слабость. Я был слаб. Я боялся.

Я смотрю на его склонённую голову, на тень ресниц на скулах. В его словах нет жалости к себе. Есть лишь усталая, беспощадная честность.

— А я убежала, — говорю я в тишину, глядя на рубиновое пятно вина на дне бокала. — Но не от тебя. Я убежала от той части себя, которая, несмотря на всё, хотела остаться. Вопреки гордости, вопреки страху, вопреки здравому смыслу. Это было страшнее. Страшнее твоих слежек и твоих игр. Поэтому я бежала так быстро. Чтобы эта часть не успела меня догнать.

Признание висит в воздухе, тяжёлое и освобождающее. Мы выложили на стол не козыри, а свои самые уязвимые, проигравшие карты. И от этого стало… безопасно. Странно, необъяснимо безопасно.

Тишина снова обволакивает нас, но теперь она тёплая, как это вино. Мне нужно движение. Я собираю со стола чашки, встаю, чтобы отнести их на кухню. Голова слегка кружится — от вина, от слов, от этой новой, хрупкой реальности.

Я не вижу край ковра. Нога цепляется, тело летит вперёд в нелепом, медленном падении. Времени на испуг нет.

Но есть время на его реакцию.

Дамир

Я вижу, как она спотыкается, ещё до того, как она сама это осознаёт. Тело срывается со стула раньше мысли. Я не бегу — я оказываюсь рядом, одно движение, отточенное новой, вечной готовностью ловить, защищать.

Моя рука обхватывает её локоть выше согнутой с чашками руки. Хватка твёрдая, но не жёсткая. Я ловлю её, останавливая падение. Её кожа под моими пальцами — горячая, шелковистая. Электрический разряд от прикосновения бьёт мне в солнечное сплетение, отнимая воздух.

Время не просто останавливается. Оно схлопывается. Весь мир сужается до точки соприкосновения моей ладони и её руки, до сантиметра воздуха между нашими телами.

Она оборачивается. Её глаза, огромные, синие, смотрят на меня с расстояния вдоха. В них нет испуга от падения. Есть шок от близости. От этого внезапного вторжения в личное пространство, которое мы так тщательно оберегали все эти недели.

Я чувствую её дыхание на своих губах. Сладковатое от вина, тёплое, быстрое. Моё собственное дыхание перехватывает. Я вижу каждую ресницу, каждую золотую отсветную точку в её радужке. Вижу, как её губы, слегка приоткрытые от удивления, дрожат.

Вся кровь стучит в висках, требует действия. Наклониться. Прикоснуться. Взять. Овладеть. Старый инстинкт, глухой и мощный, бьётся под рёбрами.

Но есть новый. Тот, что родился в муках последних месяцев. Инстинкт не брать, а беречь. Не требовать, а спрашивать.

Я не целую её. Это было бы слишком просто. И слишком похоже на старого меня.

Вместо этого, всё ещё не отпуская её локоть, я медленно, давая ей каждую миллисекунду на отпор, поднимаю другую руку. Мои пальцы касаются её подбородка, едва заметно направляя её лицо. Она не отстраняется. Она замирает, её взгляд прикован к моему.

Большой палец сам находит её нижнюю губу. Проводит по ней один раз, легчайшим движением, ощущая невероятную мягкость, влажность, дрожь. Это не ласка. Это… исследование. Вопрошание. Признание.

По её телу пробегает видимая дрожь. В её глазах вспыхивает ад. Не гнев. Огонь. Тот самый, древний, который я помню. Который я искал и которого жаждал. Он горит теперь чище, ярче, без дыма ненависти.

Это невыносимо. И прекрасно.

Я убираю руку с её лица, разжимаю пальцы на её локте.

— Прости, — хрипло выдыхаю я.

Катя

Его палец на моей губе. Грубый, шершавый, с мягкой подушечкой, невероятно нежный в движении. Это прикосновение прожигает меня насквозь, выжигая всё — и прошлое, и страх, и логику.

Всё тело кричит в ответ. Мурашки бегут по спине, в животе сжимается горячий узел, ноги становятся ватными. Это не просто воспоминание тела. Это — его пробуждение. Здесь и сейчас. От одного прикосновения.

Он извиняется. Отпускает. Но дистанция не возвращается. Она взорвана. Воздух между нами наэлектризован, гудит, как провода под напряжением.

Я не могу ответить. Не могу сказать «ничего» или «не делай так снова». Потому что я хочу, чтобы он сделал так снова. И ещё. Я хочу, чтобы этот палец снова коснулся меня, чтобы эта рука, твёрдая и горячая, обхватила не локоть, а талию, притянула.

В его глазах — буря. Ярость сдержанного желания, растерянность, страх спугнуть этот миг. И та же самая, пожирающая всё остальное, потребность, что и во мне.

Я просто смотрю на него. Позволяю ему видеть этот огонь в моих глазах. Позволяю ему понять, что страх ушёл. Осталась только эта грешная, опасная, всепоглощающая тяга. И признание. Да. Я тоже помню. Я тоже хочу.

Это длится вечность. Или секунду.

Потом я делаю шаг назад. Не потому что хочу убежать. Потому что нужно дышать. Нужно, чтобы этот взрывчатый коктейль из вина, слов и прикосновений хоть немного осел.

Я поднимаю с пола чашки, которые чудом не разбились. Мои руки дрожат.

— Я… пойду спать, — говорю я, и мой голос звучит непривычно низко, сипло.

Он стоит, как вкопанный, его руки опущены, но сжаты в кулаки.

— Ты… Ты можешь остаться. В комнате Лизы, — добавляю я тихо.

— Спасибо. Спокойной ночи, Катя.

— Спокойной ночи, Дамир.

Я ухожу в свою комнату, закрываю дверь. Не на ключ. Просто закрываю.

Прислоняюсь к холодной деревянной поверхности, прижимаю к груди чашки и закрываю глаза. Место, где его палец коснулся губы, пылает. Всё тело вспоминает его с болезненной, восторженной чёткостью.

За дверью — тишина. Потом тихие шаги. Скрип закрывающейся двери Лизкиной комнаты.

Мы не перешли черту. Мы только подошли к самому её краю и заглянули в пропасть. И увидели, что оба готовы в неё прыгнуть.

И это страшнее, и прекраснее, чем всё, что было между нами раньше.