Запах маракуйи. Ты меня не найдешь

Глава 4. Дамир

Первый рабочий день года, и он уже прогнил насквозь. Я сижу в своём кабинете на двадцать восьмом этаже башни «Меркурий Сити» и наблюдаю, как Москва внизу медленно, неохотно отползает от праздничного ступора. Идеальная метафора для моего состояния: похмелье без интоксикации, только чистая, концентрированная ярость.

Я давлю на кнопку селектора.

— Альберт. Ко мне.

Он появляется через минуту, безупречный, как будто и не было девяти дней всеобщего обжорства и пьянства. Мой собственный маленький робот в костюме от «Китон».

— Первый рабочий день начинается с дерьма, Альберт, — говорю я, не отрываясь от окна. — Помнишь тот новогодний заказ?

— Кофе из «Полуночного Экспресса». Помню, босс.

— Нужно найти девушку, которая его привезла. Не ту, что тряслась от страха в трубку. Её подругу.

Альберт делает едва заметную паузу, переваривая бредовость задачи.

— Частная служба доставки, Дамир Александрович. Данные курьеров конфиденциальны…

— Взломать, купить, запугать, — обрываю я его, наконец, поворачиваясь. — К их базе получил доступ посторонний человек с чужими логинами. Это кибервзлом, нарушение пользовательского соглашения и персональных данных. Скажешь, что наш юрист готовит иск на полмиллиона евро за репутационный ущерб и нарушение моей приватности. Или… предложишь директору этой конторы сумму, от которой у него закружится голова, за «содействие в расследовании инцидента». Давление и деньги. Классика. Или ты забыл, как это работает?

Лёгкая тень мелькает на его лице — не сомнение, а расчёт. Он уже просчитывает каналы, связи, уязвимости.

— Понял. Что именно нужно?

— Всё. Полное имя, подтверждённая фамилия, фото, где можно разглядеть лицо. Место учёбы, работы, адрес. Соцсети. Короче, я хочу знать о ней больше, чем её собственная мать. И я хочу этого сегодня.

Я не объясняю причин. Я плачу ему за то, чтобы причины не были нужны.

— Сделаю всё возможное, — кивает он и растворяется так же бесшумно, как и появился.

Первое в году оперативное совещание в десять утра. Зал заседаний пропах кофе, дезодорантом и едва приглушённым страхом. У всех в глазах — остатки праздника и ужас перед горой отчётов. Идеальная среда для террора.

Я не даю им опомниться. Я — холодный душ, лезвие, срезающее оправдания.

— Василий, отчёт по выручке за каникулы в «Гранд Ривьере» выглядит как попытка скрыть провал красивым графиком. Почему средний чек упал на пятнадцать процентов? Люди меньше ели? Или ваш шеф-повар решил, что гурманы в Новый год предпочитают доширак?

— Эмиль, ваш прогноз по заполняемости отеля в Сочи на февраль основан на чём? На молитвах? Пересчитать. С учётом того, что в прошлом году в это время там был ураган, а половина ваших VIP-клиентов — суеверные идиоты.

— Этот договор с поставщиком текстиля — насмешка над моим интеллектом. Цены прошлогодние, а качество, судя по жалобам, уже будущего года — отвратительное. Разорвать. Вчера. Найти нового. На двадцать процентов дешевле и с такими штрафами за просрочку, чтобы у него аж затряслось.

Мой голос — не крик. Он — ровный, холодный, как скальпель. Я вбрасываю в пространство напряжение, и оно подчиняется мне, как стадо. Я ищу в их глазах не понимание, а страх ошибиться. Это — единственный работающий мотиватор.

И пока я разношу в пух и прах чьи-то квартальные планы, часть моего сознания, словно отдельный, зависший процесс, лихорадочно ищет. Сканирует. Среди женщин в конференц-зале — ни одной светловолосой. Глупо. Она не здесь. Она где-то там, в этом сером городе, прячется. Или, что ещё смешнее, не прячется вовсе. Просто живёт своей маленькой, нищей жизнью, уже забыв.

Мысль об этом — новая порция адреналина в и без того отравленную систему. Она будет помнить.

Альберт возвращается после трёх. Информации — как скупой слезы нищего.

— Екатерина Сокольская. Студентка. Проживает предположительно в районе… — он называет спальный муравейник недалеко от той служебной квартиры. Моё лицо, должно быть, выразило всё, что я думаю об этом. — Фотографий в открытом доступе практически нет. Соцсети неактивны. Есть несколько архивных, нечётких снимков в компании других девушек. Идентификация затруднена.

Он кладёт передо мной распечатку. Размытое фото. Пляж, дешёвое коктейльное ведро, куча загорелых тел. Одна из них — светловолосая. Лицо наполовину в тени, наполовину залито вспышкой. Может быть, она. А может, любая другая.

Я отодвигаю лист, будто он испачкан.

— Это всё, на что способны твои каналы? «Предположительно». «Затруднена». «Неактивны». Альберт, я не настолько стар, чтобы довольствоваться наречиями. Мне нужны существительные. Имена. Адреса. Факты. Время истекло вчера.

Он не моргнул. Просто дал мне понять, что сообщение получено и понято на уровне ДНК.

— Давление усилено. Будет больше.

Когда он уходит, я снова смотрю на эту жалкую распечатку. Ничего. Только призрачное ощущение того запаха в ноздрях. Маракуйя. Он въелся в обивку дивана в служебной квартире. Я уже отдал приказ выбросить всю мебель и сделать химчистку всего, но запах будто прилип ко мне. Фантомная конечность, которую я не могу ампутировать.

Моя квартира. Не та клетка с видом на спальные районы. Моё. Пентхаус на Тверской с панорамным остеклением от пола до потолка. Минимализм, выверенный дизайнером из Милана, холодный камень, тёплое дерево, встроенная техника, которая не издаёт звуков. Совершенство. И абсолютная, выхолощенная пустота.

Я наливаю виски, пью его стоя, глядя на реку огней внизу. Контроль должен быть тотальным. На работе — над цифрами и страхами подчинённых. Здесь — над каждой деталью пространства. А сейчас моё внимание удерживает кусок дешёвого металла.

Я достаю его из внутреннего кармана пиджака. Брелок-самолётик. Уже тёплый от тела. Я перекатываю его в пальцах, чувствуя каждую грубую грань. Вот и всё вещественное доказательство. Её паническое бегство, застывшее в форме детской безделушки.

Почему это гложет? Принцип. Я вышел из роли режиссёра и стал статистом в своём же спектакле. Позволил незнакомке нарушить границы, а потом — уйти, не дав мне возможности завершить сценарий. Допустил слабину, а потом позволил объекту моего временного помешательства диктовать финал.

Я сжимаю брелок так сильно, что он оставляет на ладони багровый след в форме крыла. Хорошо. Боль ясна и локализована. Она лучше, чем эта разлитая по всему телу ярость от чувства упущенного контроля.

Завтра Альберт принесёт больше. Или я найму того, кто сможет. Эта девчонка, Екатерина Сокольская, наивно полагает, что история закончилась в лифте её убогой многоэтажки.

Она ошибается настолько, что это почти трогательно.

Охота объявлена. И я не остановлюсь, пока не вгоню её в угол и не заставлю посмотреть мне в глаза. Не для того, чтобы что-то возродить. Чёрт, нет. Чтобы стереть этот привкус поражения. Чтобы доказать себе, ей, призраку отца в моей голове — что ни одна ошибка не остаётся неисправленной. Ни одна неподконтрольная переменная — неисчисленной.

Я бросаю брелок на столик из чёрного гранита. Звонкий, одинокий стук разрывает идеальную тишину.

Отлично. Запуск процесса. Ожидание — самая пытливая фаза охоты. Но и самая сладкая. Потому что в конце её всегда — добыча.