Запах маракуйи. Ты меня не найдешь

Глава 64. Дамир

Тишина в номере давит на барабанные перепонки, гудит в ушах навязчивым шумом. Я стою посредине, не в силах пошевелиться. Руки висят плетьми, в пальцах — пустота и лёгкая дрожь, которую я не могу унять.

В глазах стоит одно и то же изображение, выжженное на сетчатке: песок, ослепительное солнце, и… он. Малыш. С темными волосиками. И с моими глазами. Точная, живая копия. Сын.

Денис.

Слово отдаётся в груди глухим, болезненным ударом. Год. Целый год его жизни прошёл мимо меня. Первый крик, первая улыбка, первый зуб, первый шаг — всё это случилось где-то там, в параллельной вселенной, куда мне не было доступа. Не потому что дверь была заперта. Потому что я был слишком слеп, чтобы её увидеть.

В горле стоит ком. Вместо слёз по жилам растекается старая, знакомая отрава — ярость. Густая, чёрная, бессильная. Она ищет выход, упирается в рёбра, требует назвать виноватого. Но виноват только я. Это знание прожигает душу насквозь, оставляя после себя пепелище.

Но пепел ещё горяч. И ему нужно куда-то деться.

Дениз.

Моя сестра. Моя кровь. Она знала.

Мысль вонзается в мозг, как раскалённая спица. Она знала. И молчала. Смотрела мне в глаза, говорила о делах, о жизни — и хранила тайну, способную перевернуть всё.

Предательство. Не злое, не корыстное. От этого — ещё горше.

Ноги сами несут меня по коридору. Я не думаю, куда иду. Тело ведёт меня к её номеру. Кулак опускается на дверь не стуком, а глухим ударом, от которого дребезжит рамка.

Дверь открывается почти мгновенно. Дениз стоит на пороге. Бледная. Под глазами тени. Но подбородок поднят, взгляд прямой. Она ждала этого разговора.

Я вхожу, заставляя её отступить на шаг. Дверь захлопывается.

— Ты знала, — мой голос звучит чужим, плоским, лишённым всякой высоты. — И молчала.

Я не кричу. Во мне кричит всё остальное.

Она не отводит глаз.

— Да.

— С какого момента? — выдавливаю я.

— С апреля. Когда прилетала в Москву. Я увидела его и… поняла. Она мне тогда всё рассказала. И взяла с меня клятву молчать.

— Она — твой друг, а я — твой брат! — мой голос срывается, ударяясь о стены номера. — Где твоя верность семье?!

— Моя верность — людям, а не фамилиям! — парирует Дениз, делая шаг вперёд. В ней говорит та самая, стальная решимость, которую я когда-то в ней воспитал. — Я выбирала не между тобой и ею. Я выбирала между твоим правом знать и её правом жить. На свободе. Без страха. И я выбрала жизнь, Дамир. Потому что видела, во что ты её превращаешь! Ты сам загнал её в угол, ты сам сделал её такой — затравленной, недоверчивой, готовой бежать на край света. И ты требуешь, чтобы я, видя это, предала её? Ради чего? Ради твоего спокойствия?

— Твой племянник, — сиплю я, и слово «племянник» режет язык, — родился почти год назад. Ты знала о ребенке. И ни слова.

— Я узнала о беременности, когда у Кати был уже седьмой месяц, Дамир. Она скрывалась ото всех. От меня в том числе. А в день родов позвонила, но не сказала, кто отец. Я могла только строить предположения. По срокам.

Её спокойствие, эта мертвенная уверенность в своей правоте, выводит меня из себя.

— Догадывалась? — мой голос набирает металла. — О чём, позволь спросить, можно было догадываться? Ты видела нас в Анталье! Ты видела, во что это превратилось!

— Я видела войну! — её голос впервые повышается, в нём прорывается боль. — Я видела, как двое взрослых, умных людей играют в кошки-мышки! Как ты её преследуешь, а она изворачивается! Я видела противостояние, Дамир, а не роман! Как я могла предположить, что между вами… что это могло закончиться ребёнком? Ты сам никогда не говорил со мной о ней! Ни слова о чувствах!

Её слова бьют прицельно, снимая слой за слоем мою показную ярость. Она права. Я никогда не говорил о чувствах. Потому что боялся их признать. Назвать одержимость любовью было слабостью. Контроль казался силой.

— Когда она исчезла, — продолжаю я, уже тише. — Из Москвы. Ты не представляешь… Альберт не мог найти ни одной зацепки. Ни одной. Как в воду канула. Это меня сломало, Дениз. Окончательно. Я сходил с ума от догадок.

Я вижу, как в её глазах мелькает что-то похожее на жалость. Это невыносимо.

— Она сбежала не с кем-то, брат. Она сбежала, чтобы родить твоего сына в безопасности. Чтобы он не стал разменной монетой в вашей войне. Чтобы ты не попытался… отобрать его, считая своей законной собственностью.

«Отобрать». Слово падает между нами, как обвинительный приговор.

Я отшатываюсь, спина упирается в стену. Холод штукатурки просачивается сквозь рубашку.

— Я бы не…

— А она могла в этом быть уверена? — перебивает Дениз. Её голос снова становится твёрдым. — Посмотри на себя! Посмотри на всё, что было! Твои слежки, твой контроль, твоё желание всё держать в руках! Ты был для неё не мужчиной, а угрозой. Стихийным бедствием. И когда она оказалась в самом уязвимом положении, её единственным желанием было защитить ребёнка. Даже от его отца. И я… я дала слово помочь ей в этом. Потому что это было правильно.

Правильно. В этом слове — вся бездна моего падения. Даже моя собственная сестра, моя кровь, сочла «правильным» защищать женщину и ребёнка от меня.

Ярость уходит окончательно. Её сменяет тошнотворная пустота. Стыд. Такого стыда я ещё не знал. Он тяжелее любого гнева.

— Она до сих пор боится меня? — спрашиваю я, глядя в пол.

Дениз вздыхает. Звук усталый, бесконечно усталый.

— Не так, как раньше. Она стала сильнее. Но страх… он никуда не делся. Он притаился. Она видит тебя и вспоминает не человека, а ту силу, что едва не сломала её. Ты должен это понимать.

Я киваю. Понимаю. Теперь понимаю слишком многое.

— Что я должен делать? — вопрос вырывается сам собой, голос, лишённый всякой уверенности, звучит почти по-детски, голо.

Дениз подходит ближе, но не касается меня.

— Не знаю. Но охота, Дамир… она должна закончиться. Сегодня. Сейчас. Ты видел его. Это твой сын. Ты можешь или стать отцом, которого он заслуживает, или… или тем призраком из прошлого, который будет пугать его мать. Выбор за тобой.

Выбор. У меня никогда не было выбора. Я всегда брал то, что хотел. А здесь… здесь нужно не брать. Нужно заслужить. Просить. Ждать.

Это новое. Это страшно.

— Я не могу простить тебя сейчас, — говорю я честно, поднимая на неё глаза. — Понимаю твои причины. Но простить — не могу.

Она медленно кивает.

— Я и не прошу. Я сделала то, что считала нужным. Теперь твоя очередь.

Я отталкиваюсь от стены. Ноги слушаются с трудом. Я иду к выходу, чувствуя, как за спиной остаётся не просто сестра, а последний свидетель моей старой жизни. Свидетелей больше не будет.

— Дамир.

Я останавливаюсь у двери, не оборачиваясь.

— Он удивительный, — говорит Дениз, и в её голосе прорывается что-то тёплое, настоящее. — Очень похож на тебя. Упрямый. И на неё — свет внутри. У тебя есть шанс. Не проспи его снова.

Я не отвечаю. Просто выхожу, тихо прикрыв дверь.

В пустом коридоре я останавливаюсь, прислоняюсь лбом к прохладному стеклу окна. За ним — море, тёмное и бесконечное. Как и моё одиночество, в котором я сам себя запер.

Охотник умер. Здесь, на этом самом месте. Его убило не раскаяние, а простая, беспощадная правда, которую выложила перед ним собственная сестра.

Остался только Демир Озкан. Отец, который не знает, как быть отцом. Мужчина, который должен научиться не брать, а давать. Не контролировать, а доверять.

Я выпрямляюсь. В груди вместо ярости — холодная, трезвая решимость. Первая в жизни — не завоевать, а отстроить заново. Кирпичик за кирпичиком. Даже если на это уйдут годы.

Я возвращаюсь в свой номер. Завтра будет новый день. Первый день долгой дороги назад. К ним.