Запах маракуйи. Ты меня не найдешь

Глава 39. Дамир

Пробка на Садовом кольце — явление метеорологическое. Она не рассасывается, она нависает чугунным небом, выдавливая из тебя всё — время, нервы, а сегодня, кажется, и душу. Я смотрю в окно «Мерседеса», и город за стеклом плывёт мимо кадр за кадром, как немое кино. Рекламные щиты, серые фасады, люди. Много людей. Все куда-то спешат, у всех своя битва.

У меня сегодня три встречи. Первая — с архитектором, который, кажется, не понимает разницы между бюджетным хостелом и люксовым бутик-отелем. Вторая — с потенциальным инвестором, пахнущим деньгами и недоверием. Третья — с юристом, который будет два часа объяснять мне, почему все мои гениальные идеи по оптимизации налогов незаконны. День как день. Битва как битва.

Водитель, новый, молчаливый парень по имени Игорь, включает радио. Льётся какая-то бессмысленная попса. Я щёлкаю — выключаю. Тишина ненамного лучше. В этой тишине слишком громко звучат собственные мысли. Они вертятся вокруг цифр, контрактов, чертежей. Я нарочно их закручиваю туже, превращаю в навязчивый фон. Чтобы больше ни о чем не думать.

И тут вижу её.

Светлые кудри. Вспышка золота в серой толпе пешеходов, перебегающих дорогу прямо перед нашим капотом. Женщина в бежевом пальто, волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбиваются эти самые, непокорные кудри. Она быстро идёт, чуть сгорбившись, будто от холода или от тяжести сумки через плечо. Походка — нет, не та. Осанка… Боже, да какая разница. Сердце совершает в груди один тяжёлый, глухой удар, отдающийся в висках.

Она поворачивает за угол, исчезая из поля зрения.

«Не она, — немедленно говорит мне холодный, здравый рассудок. — Миллион блондинок в Москве. Ты сходишь с ума».

Но тело уже не слушает рассудок. Оно живёт по своим, древним законам. Адреналин, острый и кислый, вбрасывается в кровь. Дыхание перехватывает.

— Остановись, — говорю я, и голос звучит хрипло, не мой.

Игорь бросает на меня быстрый взгляд в зеркало.

— Здесь нельзя, Дамир Александрович, полоса…

— ОСТАНОВИ МАШИНУ! — рычу я уже не на него, а на весь этот проклятый город, на пробку, на себя.

Машина дёргается, врезается в правый ряд под сигналы негодующих таксистов и останавливается на автобусной полосе. Я не жду, пока Игорь откроет дверь. Выскакиваю сам, едва не попадая под колёса какого-то раздраженного «Киа». Бегу. Пространство сужается до того угла, за которым она исчезла.

Я выбегаю на узкий переулок. Люди. Снова люди. Но этих светлых волос нет. Я останавливаюсь, задыхаясь, оглядываюсь. Паникёрское метание взгляда. Кафе, аптека, магазин цветов. Никого.

И тогда я вижу её снова. Она стоит у витрины цветочного магазина, рассматривая горшки с орхидеями. Спиной ко мне. Те самые кудри. То самое пальто.

Я делаю шаг. Потом ещё один. Подхожу ближе. Сейчас она обернётся. И это будет не она. Я знаю. Но я всё равно подхожу. Как лунатик.

— Катя? — произношу я шёпотом, который, кажется, никто, кроме меня, не слышит в городском гуле.

Женщина оборачивается.

И это, конечно, не она.

Молодая, миловидная девушка с усталыми голубыми глазами и полным отсутствием того огня, того вызова, той стальной жилки, что читалась в каждом движении моей Кати. Её лицо выражает вежливое недоумение.

— Простите?

— Извините, — бормочу я, отступая. — Я ошибся. Принял вас за… другого человека.

Она пожимает плечами, поворачивается обратно к витрине. Для неё этот эпизод уже стёрся. Для меня он только начинается.

Я медленно возвращаюсь к машине. Игорь стоит рядом, курит, с виноватым видом глядя на подъехавшего инспектора ДПС, который что-то выписывает на планшете. Я прохожу мимо, игнорирую инспектора, открываю дверь и падаю на заднее сиденье. Дверь захлопывается с глухим стуком, отрезая внешний мир.

Я сижу, уставившись в спинку переднего сиденья. Всё тело тяжёлое, будто налитое свинцом. Стыд. Глухой, удушающий стыд накрывает с головой. Я — Дамир Рудин. Тот, кто принимает решения на миллионы. Кто строит отели. И вот я — выскакиваю из машины в пробке, как подросток, и бегу за миражом по грязному московскому переулку. Потому что увидел светлые волосы.

Я — идиот. Клинический, безнадёжный идиот.

Игорь садится за руль, бормочет что-то про штраф.

— Езжай, — прерываю я его. Голос глухой. — Просто езжай.

Машина трогается, вливаясь обратно в поток. Я закрываю глаза, но под веками всё равно вижу её. Как она убегала от меня в турецком лифте. Как стояла, выпрямившись, перед моим отцом. Как варила кофе в моей же рубашке, глядя на меня без страха.

Я открываю глаза и снова смотрю в окно. Но теперь я вижу не дорогу. Я вижу город. По-настоящему. Впервые за, наверное, всю жизнь. Я вижу его не как карту с точками отелей и офисов. Я вижу серый, холодный, безумный организм. Вижу потрёпанные лица в толпе. Вижу усталость продавщицы в киоске. Вижу отчаяние в глазах мужчины, который моет стёкла нашей машины на светофоре, надеясь на пару монет.

И я чувствую запах. Не запах кожи в салоне и не кофе из термоса. Я вдыхаю воздух, который врывается в щель у окна. Он пахнет выхлопными газами, пожухлыми листьями, жареными сосисками из уличной палатки и чем-то ещё. Тоской. Да, именно так. Москва пахнет бензином и тоской. Острой, всепроникающей, как этот смог.

И где-то в этом огромном, тоскливом городе она живёт своей жизнью. Строит свою карьеру. Просыпается, едет в метро, смеётся с коллегами, ложится спать. Без единой мысли обо мне. Она стёрла меня, как неловкий эпизод. А я… я ловлю тени на обочине.

Машина подъезжает к первому пункту назначения — офису архитектора. Игорь останавливается.

— Подождите, — говорю я. Не выхожу. Сижу и смотрю на парадную дверь. За ней — важная встреча. За ней — моё будущее.

Я открываю дверь. Холодный воздух бьёт в лицо, снова неся тот же запах — бензин, тоска. Я делаю шаг на тротуар, поправляю рукав пиджака. Маска снова надета. Поза, походка, выражение лица — всё возвращается на свои места. Я — деловой человек.

Но внутри, глубоко, где никто не видит, теперь живёт это знание. Знание того, что я могу сорваться в любую секунду. Что я уязвим для одного-единственного призрака по имени Катя Сокольская. И что этот город, который я считал своей территорией, стал для меня местом изгнания. Потому что где-то в его бесконечных лабиринтах бродит моё сердце. И я не знаю, как его вернуть. И даже не знаю, имею ли я на это право.