Запах маракуйи. Ты меня не найдешь

Глава 67. Катя

Ритм. Это слово стало моим новым якорем. Ритм, а не хаос. График, а не неожиданность. Каждую субботу, в десять утра, у входа в парк «Бутовский». Как по контракту, который никто не подписывал, но обе стороны соблюдают свято.

Я прихожу за пять минут. Он уже там. Стоит, прислонившись к фонарному столбу, в простых джинсах и футболке, сшитой из мягкого, поношенного хлопка. Никаких дорогих кроссоверов, припаркованных напоказ. Он приезжает на такси или, как я однажды заметила, на метро. Это сознательное унижение своей былой помпезности. Он учится быть… обычным. Для нас.

— Привет, — говорит он каждый раз, и в этом слове нет больше ни хрипоты первого дня, ни панической неуверенности. Есть просто констатация факта нашей встречи. Тёплый, низкий баритон, от которого по спине пробегают мурашки. Я борюсь с этой реакцией каждый раз.

— Привет, — бросаю я в ответ и отпускаю руку Дениса.

Мой сын — главный церемониймейстер нашего нового ритуала. Он издаёт радостный вопль — «Да-да!» — и бежит к нему, пошатываясь, как маленький медвежонок. Дамир не хватает его на руки сразу. Он ждет, пока Денис сам подбежит и обхватит его ногу. Потом медленно, давая мне время протестовать (я никогда не протестую), опускается, чтобы быть с ним на одном уровне. Их приветствие — это целый спектакль из похлопываний по плечу, смешков и понятных только им двоим звуков.

Он не дарит игрушек. Никаких плюшевых монстров или навороченных машинок, которые кричат о цене. В первую субботу он принёс воздушного змея. Простого, бумажного, в виде дракона. Мы провели полчаса, пытаясь заставить его взлететь в почти безветренном московском небе. В итоге змей больше падал, чем летел, но Денис хохотал до слёз, гоняясь за ползущим по траве бумажным хвостом, а Дамир бежал рядом, сбрасывая с себя последние следы важного босса «Узника», и становился просто большим мальчишкой с потными висками и сияющими глазами.

На прошлой неделе были мыльные пузыри. Огромные, переливающиеся всеми цветами сферы, которые он выдувал из специальной палочки с резервуаром. Денис прыгал, пытаясь лопнуть их, а пузыри, издеваясь, уносились выше. Дамир смотрел то на него, то на эти хрупкие шары, и на его лице было странное, задумчивое выражение. Позже, когда Денис устал, он сказал, глядя куда-то вдаль: «Они красивые, но живут секунду. Как и многое в жизни». Он не смотрел на меня, когда говорил это. Но я поняла, о чём он. И от этого в горле встал ком.

Сегодня просто прогулка. Июльский зной висит над парком тяжёлым одеялом. Денис в своей неизменной белой панамке, которая вечно съезжает ему на лоб. Мы идём по аллее, он между нами, держит нас за руки и пытается поднять ноги, чтобы повиснуть. Его смех — наш общий саундтрек.

— Стой, — говорит Дамир внезапно и останавливается. Денис тут же плюхается на попу, но не плачет — смотрит с интересом.

Дамир опускается перед ним на одно колено. Панамка действительно съехала набок, почти закрывая глаз.

— Давай поправим, а то солнце в глаз будет бить, — его голос тихий, предназначенный только для сына.

Он тянет руки. Его пальцы — длинные, с чёткими суставами — осторожно берутся за поля панамки. Он поправляет её, стараясь не дернуть, его взгляд сосредоточен на этом простом действии. И в этот момент он оказывается так близко.

Слишком близко.

Я чувствую исходящее от него тепло. Не просто тепло летнего дня — глубокое, животное тепло его тела. И запах. О, боже, запах. Свежий, дорогой парфюм, в котором угадываются ноты цитруса и сандала, — его привычный шифр. Но под ним, сквозь него, пробивается что-то другое. Чистое, почти грубое. Запах кожи, слегка вспотевшей от ходьбы. Запах ветра, который, кажется, он принёс с собой даже в этот душный парк. И что-то ещё. Глубокое, тёмное, сугубо мужское. Его. Неотфильтрованное, лишённое всех масок. Примитивный, узнаваемый на уровне инстинкта аромат самца, который почему-то не вызывает отторжения, а наоборот — втягивает, как наркотик.

Запах, от которого у меня перехватывает дыхание. Ноги становятся ватными, в животе ёкает, а между бёдрами пробегает предательская, тёплая волна. Это мгновенное, всепоглощающее физическое воздействие. Тело реагирует раньше, чем мозг успевает выставить заслон.

Я резко отшатываюсь назад, будто меня толкнули.

— Жарко, — выдыхаю я, и мой голос звучит хрипло, ненатурально. — Пойдём в тень.

Я уже поворачиваюсь и делаю несколько шагов к скамейке, не глядя, последовал ли он. Сердце колотится как сумасшедшее, ударяя в рёбра. Я сажусь, закрываю глаза на секунду, делая глубокий, дрожащий вдох. Предательское тело. Глупое, неразумное тело, которое забыло всю боль, весь страх, и помнит только то, как этот запах сводил его с ума в новогоднюю ночь здесь, в Москве и последнюю ночь в номере Антальи.

Весь остаток прогулки я провожу в ловушке собственных ощущений. Он несёт Дениса на плечах, и мальчишка хохочет, вцепившись в его волосы. А я иду сзади и чувствую этот запах. Он висит в воздухе, смешиваясь с запахом нагретой хвои и асфальта. Он преследует меня. Когда мы пьём воду из бутылок, когда он вытирает сок с подбородка Дениса салфеткой, когда его рукав случайно касается моей руки, когда мы прощаемся у выхода из парка.

— Спасибо, — говорит он, как всегда. Его глаза встречаются с моими. В них нет охотничьего блеска. Есть усталость, тихое счастье от проведённого дня и… что-то ещё. Что-то тёплое, что смотрит прямо на меня и, кажется, тоже чувствует это электрическое напряжение в воздухе. Он чувствует мою панику. Он знает.

— До следующей субботы, — бормочу я и почти бегу к остановке, не оборачиваясь.

Весь вечер запах не отпускает. Он в моих волосах, на коже, на одежде. Я принимаю душ, долгий, почти обжигающий, но когда закрываю глаза, то снова чувствую его тепло рядом, вижу сосредоточенные складки у его глаз, когда он поправлял панамку.

Ночь. Денис давно спит. Лиза в своей комнате смотрит сериал. Я лежу в своей постели в кромешной темноте, уставившись в потолок. Тело не слушается. Оно не хочет спать. Оно напряжено, как струна, и каждая клетка помнит. Помнит вес его тела, жесткость его пальцев, вкус его кожи. Физиологическая память — самая коварная. Её не удалишь, как файл. Она живёт в мышцах, в нервных окончаниях, в самой крови.

Моя рука, будто помимо моей воли, поднимается. Пальцы касаются того места на внутренней стороне предплечья. Там, где его шершавая кожа коснулась меня тогда, на пляже. Там, где пробежала та самая искра. Я вожу подушечками пальцев по нежной коже, и она вспоминает. Вспоминает так ярко, что по всему телу снова пробегает дрожь.

Я злюсь. Злюсь на свою слабость. На это предательское влечение, которое, как я надеялась, было похоронено под тоннами гнева и страха. Я строила стены, возводила баррикады, прописывала правила. А оказалось, что он может разрушить все мои укрепления, просто оказавшись рядом. Без единого слова. Без угрозы. Просто своим существованием. Своим запахом. Своей новой, незнакомой и оттого ещё более опасной… человечностью.

Желание не умерло. Оно не «вернулось». Оно просто спало. Замороженное льдом моего страха перед ним-охотником. Но охотник ушёл. Остался этот мужчина с песком в волосах и тихой грустью в глазах. И страх перед ним тает, как июльский лёд в стакане с лимонадом. Обнажая под собой то, что было всегда: дикое, неконтролируемое, стыдное и сладкое притяжение.

Я переворачиваюсь на бок, прижимаю горящую щёку к прохладной подушке и сжимаю кулаки. Нет. Нельзя. Это ловушка. Это самый изощрённый способ сломать мою защиту. Если я поддамся этому, если позволю этому физическому голоду взять верх над разумом, я потеряю всё. Всю свою власть. Всю свою больно выстраданную независимость.

Но где-то в глубине, тихий, наглый голос шепчет: а что, если это не ловушка? Что если это… продолжение? На новом уровне. Где нет игры в кошки-мышки. Где есть просто мужчина и женщина, связанные ребёнком и сложной, болезненной историей, в которой вопреки всему всё ещё тлеет огонь.

Я зажмуриваюсь, пытаясь прогнать этот голос. Бесполезно. Запах всё ещё здесь. Воспоминание о тепле его тела — тоже.

Завтра будет новый день. Я вернусь к своим планам, к своей работе, к своему чёткому расписанию. Но я знаю, что следующая суббота наступит неизбежно. И я уже сейчас, в тишине ночи, боюсь и жду её одновременно. Потому что теперь я знаю правду о себе.

Я всё ещё хочу его.