Запах маракуйи. Ты меня не найдешь

Глава 43. Дамир

Ноябрь в Москве — это не серая муть, как в октябре, и не белая стерильность января. Это грязная, холодная, тоскливая проза. Снег, выпавший неделю назад, теперь лежит по обочинам чёрными, обледенелыми бордюрами. Воздух воняет бензином и влажной шерстью прохожих в мокрых дублёнках. Именно в такое утро раздаётся звонок.

Я сижу в кабинете, пытаюсь вникнуть в отчёт по логистике стройматериалов для «Дома Актёра». Цифры пляшут перед глазами, не складываясь в картину. Внутри всё ещё та же пустота, но уже не острая, а притупленная, привычная. Как ноющая боль в давно сломанной кости, к которой ты уже научился приспосабливаться.

Вибрирует не рабочий, а личный телефон. На экране — имя: Дениз.

Что-то ёкает в груди. Не ожидание. Скорее — раздражение, смешанное с усталой нежностью. Сестра — единственный мост в тот мир, который я сам сжёг. И каждый раз, когда она звонит, я чувствую себя одновременно виноватым и благодарным.

— Алло, сестрёнка.

— Демир! Привет! — её голос звенит, как стеклянный колокольчик, слишком ярко для этого ноябрьского утра. За ним слышен далёкий гул — может, ветер с Босфора, может, шум офиса в Стамбуле. — Ты не занят? Не помешаю?

— Нет, не занят. Что случилось? — я стараюсь, чтобы в голосе не прозвучало усталое «опять что-то».

— Случилось то, о чём мы говорили! Пилотный запуск «Demir Next» в Анталье! Папа дал добро на тестовый период. Три месяца. Это же победа!

«Demir Next». Её проект. Молодёжные хостелы с культурным уклоном. То, во что отец никогда бы не вложил лиру, если бы не её бесконечный энтузиазм и мои, как теперь выясняется, последние рекомендации в качестве сына и наследника. Ирония в том, что проект, который я когда-то продвигал, теперь стартует без меня. А я здесь, в этом кабинете, с другим проектом, и должен радоваться за неё.

— Это отлично, Дениз. Поздравляю. Ты этого заслуживаешь.

— Спасибо! — в её голосе слышен искренний восторг. Потом пауза. Более неловкая. — А… как у тебя? Альберт сказал, ты выиграл большой тендер. Поздравляю и тебя.

«Альберт сказал». Значит, они общаются. Он ей докладывает. Или она выспрашивает. Мне должно быть неприятно. Но мне всё равно.

— Спасибо. Всё идёт.

Ещё одна пауза. Более тяжёлая. Я чувствую, как она копошится на том конце провода, подбирает слова.

— Демир… я тут пыталась связаться с Катей. — Она произносит имя осторожно, как сапёр нащупывает мину.

Всё внутри меня мгновенно сжимается. Пустота наполняется напряженным вниманием.

— И?

— Она не отвечает. Я звонила на её российский номер — он отключен. Писала в WhatsApp — сообщения не доходят. Я даже пыталась найти её в этом… LinkedIn. Там она есть, но в сети не появлялась больше месяца.

Отключенный номер. Недоступные сообщения. Мёртвая тишина в профессиональных сетях. Факты, которые Альберт в своём последнем отчёте обтекаемо назвал «минимальной цифровой активностью». Но для Дениз, которая знает Катю лично, это уже тревожный звоночек.

— Может, сменила номер, — говорю я голосом, лишённым всякой интонации. — У неё новая жизнь. Новые приоритеты. Возможно, не хочет вспоминать о Турции.

Я произношу это и сам себе не верю. Катя не такая. Она не сбегает от друзей. Особенно от Дениз, которая была для неё единственным другом в том мире. Если она оборвала контакт — на то есть причина. Серьёзная.

— Не думаю, — Дениз звучит озадаченно. — Мы же нормально расстались. Она сказала, что будет на связи. Что-то не то, Демир. Мне… мне нехорошо от этого.

И вот оно. Тонкая трещина в моём ледяном спокойствии. Не «мне интересно», а «мне нехорошо». У Дениз — чутьё. И если её что-то беспокоит…

— Что именно тебя беспокоит? — спрашиваю я, и мой голос становится чуть жёстче.

— Не знаю. Просто чувство. Ты… ты ничего не знаешь? Альберт не следит?

Вопрос прямой. Сейчас я должен солгать. Сказать, что нет. Что я уважаю её частную жизнь. Но ложь не сходит с языка. Вместо этого я говорю:

— Альберт докладывает, что она работает. Живёт в том же месте. Всё в порядке.

— Работает где? — тут же ловит она.

— В «Hospitality Solutions». Ты же знаешь.

— А адрес? Тот же, с подругой?

— Да.

Я слышу, как она задумчиво выдыхает.

— Странно. Ладно… Может, и правда просто закрутилась. Новая работа, карьера… — но в её голосе нет уверенности. — Слушай, а ты не мог бы… дать мне контакт её отдела? Рабочую почту или телефон общий? Я бы попробовала через коллег. Вдруг у неё просто проблемы с личным телефоном.

Мозг мгновенно анализирует риски. Дениз позвонит, спросит. Катя ответит или не ответит. Если ответит — всё в порядке. Если нет — тревога Дениз возрастёт. Но если я откажу — это вызовет ещё больше подозрений. Лучше пусть убедится сама, что всё «нормально».

— Хорошо. Пришлю тебе контакты её отдела через Альберта.

— Спасибо! — в её голосе снова появляется облегчение. — И, Демир…

— Да?

— Береги себя, хорошо? Москва — она холодная. И не только по погоде.

Она отключается. Я сижу, сжав телефон в руке, и смотрю в ноябрьское окно. На подоконнике стоит чашка остывшего кофе. Я не помню, когда его налил. За стёклами Москва варится в своём ноябрьском бульоне из грязи и сумерек. Где-то там она.

Слова Дениз «мне нехорошо» врезаются в тишину кабинета, как осколок. Это сбой.

Мой мир, каким он был последние два месяца, держался на двух столпах: моя новая, трудная свобода и — где-то на параллельной ветке — её жизнь, которая текла по понятным, отслеживаемым каналам. Работа. Дом. Стабильность. Я не вмешивался. Я даже гордился этой выдержкой, этой новой для себя зрелостью. Но в глубине души я знал, где она. Это знание было моим тайным рычагом, последней кнопкой контроля, до которой я не дотрагивался, но которая была в моём распоряжении. Просто знать — уже было властью.

Теперь этой кнопки нет. Её отключили. Вырвали с мясом.

Отключённый номер. Молчание. Это не её почерк. Если бы хотела оборвать связи с прошлым, сказала бы Дениз прямо. Это что-то другое. Что-то, что вышло за рамки моих расчётов, моих сценариев, моих представлений о том, как должна развиваться её жизнь без меня.

Беспокойство поднимается по пищеводу горьким комом. Что, если с ней что-то случилось? Что, если те «угрозы», которых, по заверению Альберта, не было, просто оказались умнее его слежки? Мой отец… нет, он сделал своё дело, вышвырнув меня. Другие враги? Её собственная безрассудность? Москва — не курортный город.

Я приказываю Альберту проверить, но понимаю — это слабое утешение. Если она сама решила исчезнуть, она найдёт способ.

Пустота в груди вдруг наполняется не чувством потери, а чувством лишения. Меня лишили даже этой иллюзии контроля, даже этой хрупкой уверенности в том, что картина мира, пусть и болезненная, — цельная. Теперь в ней зияет дыра. Чёрная, немая. И оттуда доносится только эхо слов Дениз: «Мне нехорошо».

Я больше не охотник. Я — человек, который только что осознал, что его стратегическая карта реальности устарела. И самое страшное, что его беспокоит теперь не где она, а что с ней. И то, что он, при всём своём могуществе, может этого не узнать. Потому что она — единственная сила, которую он так и не смог подчинить. И теперь эта сила может быть в беде, а он — бессилен.

И от этой мысли, от этой беспомощности, становится по-настоящему страшно.