Формула влечения

Глава 17

Когда ворота разъезжаются, я уже разливаю по чашкам крепкий ароматный кофе. Как бы там ни было, мы гостеприимная семья.

— А вот и Данияр, — улыбаюсь, доставая из шкафа еще одну чашку.

Помилуйте, ну как ему сказать про кошку?

Может, свалить вину на Лапина? Учитывая обстоятельства, они вряд ли подружатся, подумаешь, еще одна причина для ненависти.

Вообще, наука — область, до краев наполненная эмоциями. Обыватели представляют себе ученых серьезными, выдержанными, спокойнейшими представителями человечества. Три раза ха! Мой отец не разговаривает с лучшим другом двадцать лет! Они разошлись по поводу интерпретации одного уравнения в фундаментальной теории.

Запомните мое слово: мало какой боец ММА по части агрессии, нетерпимости и жажде крови сравнится со средним ученым.

Поэтому морально я готовлюсь к любому исходу.

Хлопает дверь. Данияр снимает верхнюю одежду.

Неторопливые шаги, которым веду счет.

— Добрый день, — произносит он, заходя в гостиную. — Никита, какого черта ты здесь делаешь?

Мы все замираем.

В темных глазах скользит почти веселое любопытство, но я не обманываюсь — он бросил дела и немедленно приехал, что вряд ли входило в планы.

Стоит отметить, остальных участников сцены Данияр подчеркнуто игнорирует, словно нас не существует вовсе. Неприятное ощущение, словно ты пустое место.

— Мы заехали на завод, тебя там не оказалось. Решили, будет логично, если ты проводишь медовый месяц с красавицей-женой.

— Спасибо. — Я ощущаю косвенную вину и от того усиливающуюся робость. Бросаю в мужа неуверенный взгляд, но он вдруг протягивает руку в мою сторону.

Дальше все получается само собой: я вновь существую и семеню к Дану, и тот обнимает одной рукой.

Мы не репетировали. Но оба не в лесу родились и представляем, как бы оно было в реальности. Данияр притягивает к себе — мгновение — и мы сухо, но нежно целуемся. Его губы — твердые и теплые, а мои щеки сразу становятся горячими. Должно пройти намного больше времени, прежде чем я привыкну с ним целоваться. Прежде, чем в висках перестанет бахать.

Прячу глаза на его груди и слышу голос над головой:

— Медовый месяц начнется после окончания основных работ. Мы никуда не спешим.

— Кстати, кофе готов, — бормочу я, возвращаясь к своим чашкам. Расставляю перед гостями.

Данияр тоже берет одну, но за стол не присаживается. Вместо этого опирается на барную стойку спиной. Моя мать бы его отругала.

Лапин не притрагивается к кофе (он бы тоже получил от нее). Откидывается на спинку стула и делает несколько комплиментов ремонту.

В глазах Дана появляется пустота, которая не исчезает, когда Лапин переходит к сути:

— Фаги? Ты все же делаешь на них ставку? Комиссия терпеть не может неопределенности.

— На сколько я помню, комиссия не жалует провалы. Неопределенность — стандартный рабочий этап.

— Но фаги? — повторяет Лапин.

И смотрит испытывающе. Гадает, не собирается ли Аминов устроить прорыв в теме? А может, уже?

У меня тоже ушки на макушке.

Фаги — это вирусы, которые заражают бактерии. Не людей, не клетки человека — именно бактерии. Идея не новая: если бактерию можно заразить, её можно уничтожить. Проблема лишь в том, как сделать это предсказуемо и безопасно для пациента.

Я знаю, что Аминов, как вирусолог, давным давно с этим работает. С фагами сейчас многие работают, это перспективное направление.

— Ты хочешь попроситься ко мне в команду? Иначе все еще не понимаю, к чему этот разговор.

Лапин хмурится. Он внимательно наблюдает за мной и Даном, иногда бросает взгляд на записку на холодильнике. Размышляет, анализирует и...

Не верит.

— Если на этом все, я попрошу покинуть мой дом, — Дан ставит пустую чашку в мойку.

— Вы, как всегда, сама гостеприимность, — поднимается Виктор, ухмыльнувшись.

— Так вы умеете разговаривать? — восклицаю я. Присутствующие хмурятся, и я пожимаю плечами. — Это шутка! — Поясняю Дану: — Он молчал всю дорогу.

— Зато вы любите поболтать, — улыбается Никита Андреевич. — Поглядим, к чему нас это приведет. Данияр, еще немного и назад пути не будет.

— Мне жаль, но похоже, у нас с тобой нет выбора.

Данияр провожает гостей, и когда возвращается в дом, я первой нарушаю молчание:

— Так и не поняла, зачем они приезжали.

— Посмотреть, — роняет он, словно одно слово все объясняет.

Я убираю посуду в мойку, а он берет губку, выдавливает на нее чистящее средство и начинает протирать стол.

Самое время сказать про Флеминга. Черт. Черт.

— Ты испугалась? — Закончив, Дан подходит ближе, опирается рукой на столешницу. Я закрываю посудомойку.

Хуже. Профукала твоего кота.

— Давай съездим в город пообедать. Купим тебе что-нибудь. Надо развлечься.

— Погоди, ты еще не выиграл программу, чтобы сорить деньгами.

— Мы можем себе позволить ужин.

— Еще кое-что, Дан...

Я уже готова сдаться, как вдруг Флеминг пробегает по гостиной к своей чашке. Машет недовольно хвостом, тычется в пустую миску.

Это чудо? Магия? Неважно! Я мысленно смахиваю со лба капли пота и выдыхаю.

— Слушаю, — подбадривает Данияр. Я не отвечаю, и он отправляется к холодильнику. Достает пакетик влажного корма. — Проголодалась, зверюга?

— Еще как. Я с радостью с тобой поужинаю. Что мне надеть?

Он опускает руки и молчит, потому что явно же имел в виду кошку, а я громко смеюсь не то над его недовольным лицом, не то от облегчения.

Мы сидим в красивом ресторане, стилизованном под охотничью избу. Построенную для крайне состоятельных охотников.

Рядом потрескивают дрова в настоящем камине, за окном молчат усыпанные снегом ели, и Данияр заказывает сразу несколько закусок, бокал шампанского и минералку.

— Я не собираюсь с тобой выпивать, — шепчу ему на ухо, вытянув шею. — Этого не было в договоре.

— Просто глоток.

Когда приносят напитки, Дан наполняет наши стаканы газированной водой, поднимает свой.

— За успех нашего предприятия, Карина.

Нашего. С ним. Его взгляд теплеет, и вообще в каждом слове считывается столько силы и тепла, что я поддаюсь эмоциями. Делаю большой глоток игристого и прыскаю.

— Ты в порядке?

— Да. У тебя глаза горят, я... никогда не видела тебя таким... увлеченным.

— Ты редко меня видела. Не посещала мои лекции. Игнорировала практические занятия, — говорит так, словно его это обижало или как минимум расстраивало. — Ты была нахалкой.

— Я? — Кем?! Смеюсь! А потом начинаю деланно возмущаться: — Как мне было вести себя после того, что ты устраивал на экзаменах? — Фыркаю и отворачиваюсь, разобидевшись.

— Что такого невыносимого я тебе устраивал?

— Неважно. Ты лучше еще раз извини, что пригласила Лапина в дом. Думала, вы дружите. Что-то такое слышала, видимо, ошиблась.

— Мы действительно были приятелями когда-то давно, — он ведется и меняет тему. Говорит так, словно речь про десятки лет. — Никита раньше занимался хорошей наукой, и многие его идеи с тех времен я не только уважаю, но и цитирую.

— Потом все изменилось?

— Как нередко бывает, он променял хорошую науку на деньги. Обычно ни к чему позитивному это не приводит.

— Они изучают онкологию.

— Верно.

Это не звучит плохо, но я решаю не спорить. Нам приносят горячее.

— Хорошая идея с запиской на холодильник, думаю, она произвела впечатление — почерк мой Никита знает. И вообще ты молодец.

Похвала неожиданна, и я делаю еще глоток шампанского.

— Правда?

— Никита видимо решил, что я нашел дурочку, которая не выдержит и недели моего присутствия, и приехал убедиться в этом лично. Он не ожидал увидеть тебя.

— Мне тоже показалось, что он растерялся. Лапин преподавал на моем курсе, мы немного знакомы. И обычно... он вел себя очень достойно.

— Нервы сдают у всех.

— У тебя нет.

— У меня тоже, — запросто делится он. — Еще как.

И я немного теряюсь от столь сильной откровенности.

— Ты... не срываешься. Не нападаешь. Не стараешься унизить.

Хотя бы пока.

По дороге я подробно пересказала Дану все диалоги, приправив своими наблюдениями, он выслушал без комментариев.

— В этом же нет смысла.

— Ты всегда делаешь только то, в чем есть смысл?

Его лицо остается бесстрастным, при этом в глазах загорается огонек, и я быстро перевожу взгляд на свое блюдо.

— Извини. Это выглядело как кокетство. Шампанское действует. Я устала.

— Мы работаем над влечением по твоей формуле, — он приближается, голос звучит хрипловато, обволакивает меня. Я понимаю, что он это не специально: он тоже устал, и все же немного ежусь. — Не беспокойся, я понимаю, что это не по-настоящему, — добавляет спокойно. Будто легко отдает себе отчет, что я его не хочу. Словно не ощущает себя ни капли уязвленным. И, как ни странно, это делает его очень сильным и мужественным. — Ты можешь продолжать, я в порядке.

Мне вдруг кажется, что он надежный. Как друг?

Но все же не сразу получается вернуться к зрительному контакту.

— Ты не думаешь обо мне плохо? — тянет на откровенность. Тут свечи горят, очень красиво. За окном почти темно. Я полтора месяца назад рассталась с парнем, и уже во всю флиртую с бывшим преподом.

Это ужасно.

— Я думаю о тебе, как о самом неожиданном подарке от жизни.

Волнение сжимает грудную клетку столь сильно, что дыхание получается рваным, и я молюсь, чтобы Дан этого не заметил.

— Я серьезно.

— Кто же шутит. Я всю жизнь шел к этому, и ты мне помогаешь. Сегодня было сложно. Лапин мудак.

— Говорят, ты тоже.

— Видимо, не зря мы были друзьями.

Прочищаю горло, делаю несколько глотков.

— Вы действительно хотите сделать фаги воспроизводимыми? Потому что сейчас они больше... ну, лотерея.

Одному пациенту помогают, другому — нет. Надежной схемы не существует. Лечить ими системно невозможно.

— Мы уже получили серии с повторяемым эффектом.

Я не сразу нахожу, что сказать.

— Насколько повторяемым?

— Настолько, чтобы подать заявку.

— Ого.

Он вновь поднимает стакан с минералкой и, не торопясь, продолжает:

— Ковид может вернуться. — Суеверно стучит по столу и бросает мне беглую, отчего-то ужасно обаятельную улыбку. — Какой-то бедолага может сожрать суслика, верблюда, одному богу известно кого еще и принести в наш мир новый вирус. — Он снова стучит, и я понимаю, что это серьезно. — Антибиотикорезистентность (Прим автора: устойчивость бактерий к действиям антибиотика), в конце концов, растет. — Делает паузу. — Было бы разумно создать медикам альтернативу. Как считаешь, этому стоит посвятить жизнь?

Домой возвращаемся поздно вечером. Флеминг валяется на диване и игнорирует нас обоих. Я поднимаюсь к себе и долго не могу уснуть.

Думаю, думаю о загадочном Данияре и его противостоянии с Лапиным. О науке в целом. Почему-то снова о Данияре и его завораживающей улыбке.

Во сне мы с ним летим в машине сквозь звезды, и он рассказывает мне об их образовании.

А когда я просыпаюсь, обнаруживаю, что уже рассвело. Кто-то стучит на улице.

Подбираюсь к окну и обнаруживаю, что это Данияр.

Разгребает тонны выпавшего за ночь снега. Орудует огромной деревянной лопатой. Я ставлю локти на стол и улыбаюсь. Неплохо вчера посидели.

А потом он оборачивается.