Формула влечения

Глава 22

Мгновенно отворачиваюсь и сообщаю:

— Я закрыла глаза.

Вопреки ожиданиям, Данияр не кидается к шкафу за одеждой. Стоит напротив кровати, как был.

Голос не может меняться из-за количества надетой одежды, но я клянусь, что каждое его слово теперь звучит иначе. Еще жестче?

— Одно из двух: в твоей комнате холодно. Или там тоже лиса.

— Возможно. Я решила, что не буду рисковать и переночую с тобой.

Сваливать сейчас — плохая идея.

— Это плохая идея, — спорит с моими выводами Аминов. Жаль, я не вижу его лица. Наверное, на нем написано много.

При этом вряд ли кто-то сможет смотреть в глаза, когда опусти взгляд ниже, и там пах.

Посмотреть на член — это как будто пройти точку невозврата. И я не рискую это сделать первой.

Просто оденься. Пожалуйста.

— Ты показал себя достаточно смелым, чтобы в случае нападения диких зверей взять удар на себя. — Мое лицо пылает так, словно мы на экваторе. — Пока тебя будут грызть, я успею свалить.

— Никто не будет нас грызть. Лесные звери боятся людей больше, чем мы их.

— Скажи это Флеми, которую при мне покусали. Ты сам не боишься, что придешь будить меня утром, а там обглоданные косточки, вместо девушки. Капец твоим фагам тогда. Ты ни за что не оправдаешься. Или я остаюсь здесь, или вызывай такси до города.

— Такси не приедет.

— Можешь лечь на пол, — шепчу, натягивая одеяло до подбородка.

Он медленно выдыхает. Обходит кровать и, минуя шкаф, в котором, уверена, целая куча чистых наглаженных боксеров и штанишек на это двухметровый рост, укладывается под одеяло.

— Ты не носишь белье, — констатирую шепотом. — Какой. Ужас.

— Кстати, эта информация тебе, возможно, пригодится.

Я отодвигаюсь насколько только возможно.

— Интересно, при каких обстоятельствах.

— Например, на допросе в полиции.

— Допросы, которые я заслужила и которые мне запомнятся.

Он гасит свет и укладывается поудобнее.

Целую минуту ничего не происходит.

Не считая той густой неги, что растекается по телу до самых пальцев. От Данияра исходит много человеческого, такого желанного тепла, и в какой-то момент я едва ли не двигаюсь ближе.

Вряд ли он согласится просто по-дружески обняться. Вряд ли ему не плевать.

— Все в порядке? — раздается голос. — Я не слышу, как ты дышишь.

— Немного прерывисто, — отвечаю. — Задерживаю дыхание.

— Зачем?

Выдыхаю шумно.

— Угадай.

— Перепугалась до смерти, я понимаю. Однажды, когда мне было лет десять, в мой спальный мешок заползла змея. Противное ощущение. Долго потом было не по себе.

— О Господи! Теперь я точно не усну никогда! — вскидываю руки.

— Это было в Азии. Экспедиция, в которой моя мать выступала экспертом. Мы вели раскопки в действительно дикий местах. Обычные летние каникулы тех лет.

— Она была ядовитой?

— Да, но... — и, словно почувствовав мою реакцию, поспешно поправляется: — нет, не думаю.

Я смеюсь, и он тоже гасит смешок. Иногда он совсем-совсем не мудак. Кто бы мог подумать.

— Сказка, блин, на ночь, Данияр Рамильевич Аминов.

— Ты, блин, в моей кровати, Карина Игоревна Аминова. Воспоминания о кошмарах детства — единственное, что тебя сейчас спасает.

Дальше становится так тихо, словно мы в открытом космосе, где звуковых волн не существует в принципе.

Я начинаю трезветь, и осмысливать сложность ситуации. При этом от нее дух захватывает.

— Я была уверена, что тебе совсем-совсем не нравлюсь, — шепчу оправдания. — На сто процентов.

— С чего это? — он раз очевидно раздражается.

— Мы наедине, лежим в кровати. Ты... голый. Я... пятьдесят на пятьдесят. В общем, ты не можешь знать наверняка. При этом ведешь себя совершенно спокойно.

— Мы договорились, что никакого секса.

— Даже голос спокойный. Словно ты вполне удовлетворен.

Он поворачивается ко мне и произносит предельно четко, чтобы я не подумала, что ослышалась:

— А чем я по-твоему сейчас занимался в душе?

Бросает в такой жар, какого, клянусь, не бывает в сауне. Вообще на нашей планете. Внутри скручивается болезненные узел, пальцы ощутимо покалывает, и я их неудобно поджимаю.

— Мылся? — предполагаю. — Брился? Смывал с себя сложный день?

— Смывал сложный день, Карина.

Низкий голос проникает внутрь, словно заполняет пустоты. При этом дыхание становится глубже и быстрее, и Дан тоже реагирует, начиная также часто дышать.

— Информация для Формулы, — еще понижаю голос: — Что там с твоим влечением? Давно ты обо мне фантазируешь, оставаясь наедине с собой?

— Ты пьяна.

— Совсем нет.

— К моему большому сожалению.

О боже.

Сомнений вдруг испаряются: он думает обо мне этим вечером так же много, как и я о нем. И это осознание совершенно сводит с ума, добавляя значимости каждому его слово, жесту, взгляду. Совсем все иначе теперь видится.

И ситуация становится невыносимой.

Я остро хочу свалить, но Данияр приподнимается и притягивает меня к себе. Наваливается, накрывает собой, словно еще одним тяжелым одеялом, и у меня перехватывает дыхание. Наконец-то становится тепло и не столь отвратительно одиноко, при этом по всему телу простреливают импульсы, словно сигнальные ракеты, которые я стараюсь игнорировать.

Делаю шумный вдох, вдыхаю его запах — немного пряный, приправленный мылом и совсем чуть-чуть потом. Вдыхать его почти больно, настолько невозможно интимно. Волосы на его голове все еще влажные, и я робко вожу по ним ладонью. Ищу на шее родинки, а когда нахожу едва ощутимые выпуклости, рисую треугольники.

Его мятное дыхание касается моей щеки, губ — частое, поверхностное, обо всем без слов говорящее. Нервы звенят, уши закладывает, меня парализует странная смесь из желания и паники, бедное сердце бьется о ребра, словно в набат.

— Я тебя хочу? — беззвучно шепчу, буквально одними губами.

— Я тебя нестерпимо хочу, — шепот звучит как обещание. И я нервно сжимаю его лопатки. Вздрагиваю всем телом, будто оказалась на холоде. Хотя самой тепло. Так тепло.

Быть с ним. Быть с Данияром Аминовым.

Я ведь ни разу не думала об этом серьезно. Он был и навсегда останется для меня преподавателем, с которым у меня конфликт. Дан склоняется к моему уху.

— Поэтому... — выдыхает и продолжает ровно, будто устыдился порыва: — мне стоит извиниться за все мысли, которые, безусловно, для тебя давно не секрет. И уйти в твою комнату.

Вообще-то ты себе недооцениваешь. Еще какой секрет! Хочется простонать ему на ухо, но вместо этого я шепчу:

— Идея не в том, чтобы спать в твоей комнате. А в том, чтобы спать рядом с тобой.

— Чтобы меня загрызли первым, я помню, — судя по голосу, он слегка улыбается. — Но проблема в том. Что никто. Не придет на нас нападать. И мне придется бороться. С этим самостоятельно.

— Ты же... только что победил в ванной.

Он усмехается, я тоже. Накал чуть спадает, и он чмокает меня в висок, шею. Места касания горят особенно сильно.

Ничего больше не делает. Лишь обнимает и коротко целует, но это совершенно не выглядит по-дружески. Честно говоря, это самая эротическая ситуация, в которую я когда-либо попадала.

— Боюсь, это был бой, а не война.

Мы оба гасим нервные смешки.

— Представляешь, каково мне? Я ведь сразу пришла к тебе.

Он выдыхает и утыкается мне в шею. Между нами одеяло, но при этом я всего его чувствую. Такое железное напряжение действительно сильного тела. Особенный жар. Я сама пришла. Отступать, отталкивать или винить его — глупость, и я не стану. Фантазирую, как он укладывается на меня, кожа к кожей. Как раздвигает мои ноги. Сердце уже в горле, оно так громко колотится. Мне и хочется, и страшно. Душа будто на лоскуты рвется, когда шепчу:

— Ты можешь продолжить.

Ох. Он отвечает тем, что сжимает меня крепче, властно и одновременно чувственно. И я уже жду, вот-вот начнется. Закрываю глаза.

— Не сегодня.

— Что? Не понимаю.

— Ты же пьяна, моя красивая, — он нежничает слегка снисходительно, но все же нежничает, и мне кажется, это сон.

— Два бокала. Даже полтора.

— Ты пьяна и, увы, на утро об этом пожалеешь. Мне бы этого не хотелось.

— Пожалею об оргазме? О них что, жалеют?

— Я тебя буквально молю: закрой свой красивый рот.

Улыбаюсь. И почему-то вдруг сильно, буквально каждой клеткой расслабляюсь. По ощущениям, впервые за много-много месяцев, словно получая передышку.

Глаза наполняются слезами. При этом, парадокс, едва услышав о том, что ничего не будет, я осознаю, как сильно он начинает мне нравится. Как безумно меня к нему влечет. Как я хочу с ним большего.

Скрытый компонент в Формуле — это отказ?

Нелогично, возможно у меня какая-то контрзависимость? Но размышлять некогда.

Его запаха становится больше. Это его спальня, тут во всем он.

— Ты, наверное, шутишь. Мы в постели, я говорю, что не против, ты — что хочешь меня. Но секса не будет?

— На самом деле ты против.

При этом он продолжает накрывать меня. Я спохватываюсь — ему, вероятно, холодно, так как одеяло между нами. И глажу по спине, чтобы согреть. Какая у него гладкая кожа, так сильно она контрастирует с вечно колючим взглядом.

— Вообще-то я умею себя контролировать. Оделять секс от чувств. Я взрослая девочка.

— Боюсь, что не умеешь.

— Ты не прав.

— Но проверять не буду.

Обнимаю его за шею, прижимаюсь. Его запах начинает нравится, при этом я знаю, что его грудь по-мужски идеально широкая, живот плоский, твердый. Мое к нему влечение делает всего Данияра особенным.

— Хотя моя мошонка вот-вот взорвется. Очень ее будет не хватать мне.

Я прыскаю и начинаю нежничать. Вожу кончиками пальцев по обнаженной спине, лопаткам, ощупываю мышцы. Он весь как будто плавный и мощный, и правда медведь. Почему-то это кажется сексуальным.

Мы обнимаемся и негромко разговариваем в полной темноте. И кажется, что в этих условиях можно быть абсолютно откровенными.

— Будучи трезвой я, скорее всего, не осмелюсь прийти к тебе в постель. А ты не придешь в мою, потому что дал слово. Момент будет навсегда упущен.

— Я уже знаю, что буду горько жалеть о нем.

Смеюсь. Мы думаем картинками. Воспоминания о человеке для меня — это череда визуальных образов. И мои сейчас в дребезги.

— Но думаю, лучше буду жалеть я, чем ты. Договорились?

— Никто бы не поступил так на твоем месте. Ты ведь в курсе? Ни один мужчина на свете.

— Я же твой муж. Мне традиционно положено быть в чем-то первым.

— В том, что не козел?

— По-моему — неплохо.

А по-моему: идеально.

— Но поцелуи ты мне разрешала. Поэтому буквально недолго, окей?

Он склоняется и я ощущаю прикосновение к губам. Сначала это лишь дыхание, потом тепло. Следом он легонько меня целует. Касается языком. Снова целует... А потом Данияр усиливает нажим, делает движение, и вот уже он — отрепетированный поцелуй для прессы. Им же мы скрепляли союз в ЗАГСе. Осторожный, нежный, достаточно чувственный, чтобы окружающие ощутили смущение.

Еще движение и поцелуй становится глубже, такой он — не для СМИ, не для друзей и уж точно не для родителей. Такой поцелуй — лишь для двоих.

Сердечко сильно-сильно колотится.

При этом я ощущаю себя в безопасности. В руках большого сильного мужчины, словно в колыбели. Размыкаю губы и расслабляюсь, пуская его язык — теплый, в меру влажный и мягкий. Он прокатывается по моему, огибает его, кружит будто в танце. Я ощущаю его вкус и обнимаю крепче.

— Расслабься, — просит Дан. — Хочу порепетировать.

Киваю, понимая, что он лжет.

Себе, мне, ситуации. Как будто дает себе самому поблажку, и мне вдруг кажется, что я успела его достаточно хорошо узнать, чтобы не сомневаться: поблажки он себе не дает никогда. Этот момент становится ужасно особенным, и я переполняюсь ощущением, что мы проживаем его вдвоем.

Вдвоем, как и положено мужу и жене. Соратникам. Друзьям. Пусть не любовникам. Но возможно, уже не чужим людям.

Это переворачивает мой мир.

А потом я окончательно прихожу в себя и... молю его остановиться.