Формула влечения

Глава 48

Я так и стою на пороге кухни, когда он, разувшись и сняв пальто, выходит навстречу... и сразу же занимает собой все пространство.

Это при том, что квартира просторная.

Данияру некомфортно в крохотных комнатках. Его первая лаборатория вообще располагалась в подвале. Низкие потолки, отсутствие окон и свежего воздуха. Там было так тесно и душно, что несколько раз он ловил панические атаки. Не зря биологов в кино изображают невысокими и тощими, испокон веков на них ведется какой-то отбор, который дылды попросту не проходят.

Почему-то я знаю это о нем и вспоминаю прямо сейчас. Зачем я так много знаю о фиктивном муже?

Но какой же здоровый, да боже ты мой. К этому, невозможно привыкнуть.

Дан делает еще шаг, а потом останавливается, во взгляде проскальзывает беспокойство. Мы так привыкли обниматься при встрече, что отсутствие прикосновений создает ощутимый дискомфорт.

Чтобы куда-то деть руки, я запихиваю их в задние карманы джинсов.

— Привет, — говорит он нейтрально. Выжидает. — У нас гости?

— Да, моя мама. Мамуль, познакомься, пожалуйста, это Данияр. Данияр — моя мама Алсу Искандеровна.

— Здравствуйте, — его голос звучит приветливо, но я различаю в нем с десяток оттенков: облегчение, новый виток уже другого волнения, заинтересованность, напряжение. — Очень рад. Карина, надо было написать, я бы подготовился, — добавляет мягко, но с легким идеальным упреком.

Слишком все идеально.

— Ничего не нужно, — отмахивается мама, улыбнувшись. — Я догадалась, кто закрыл кредит на машину, отправил меня в санаторий поправлять здоровье и вообще поддержал материально в сложное время. Спасибо вам, Данияр, я очень ценю ваше неравнодушие.

— Ко мне лучше на ты, пожалуйста. И уверяю вас, это Карина, она о вас беспокоится.

— Дан... не обязательно.

— Карина делает большую работу для «Биотека» и распоряжается заработком так, как считает нужным, — продолжает он, как обычно делая то, что считает необходимым.

— У вас семья, это все неправильно, — мама неловко потирает локти. — Но отказаться я не смогла.

— Самое первое, что нужно сделать — это погасить дефициты, — быстро подводит он черту. — Может быть, съездим куда-то пообедать? Только прежде мне нужно ответить на пару писем. Это срочно.

Пытается поймать мой взгляд, чтобы определить дальнейшую тактику. Импровизирует довольно успешно. Его старания рвут душу на кусочки.

— Я взяла твой ноутбук, ничего?

— Ничего. Если уступишь мне минут на тридцать.

— Сейчас принесу в кабинет, чтобы мы тебе не мешали.

— Лучше в спальню.

Логично. Та комната по-прежнему то ли кабинет, то ли моя спальня — мы толком так и не определились, как и с форматом отношений.

Когда захожу с ноутом, он уже снял пиджак и галстук.

— Как день? — спрашиваю.

— Как обычно. Как твой? Как прошло интервью? Где вы пересеклись с мамой и что, черт возьми, случилось? Мы не виделись половину дня, а на тебе лица нет.

— Не хочу ссориться.

— Окей, я тоже не хочу. Давай не будем, — он сначала усмехается, но затем вновь серьезнеет.

Не подходит, не обнимает, но это как будто и неуместно. Мы мгновенно становимся чужими.

— Интервью было кошмарным. Просто тихий ужас. Я терялась, мямлила, а в конце психанула и сбежала.

Он моргает. Смотрит в упор, а мои глаза мечутся:

— Извини.

К своему стыду я осознаю, что не могу продолжить. Открыть рот и вывалить на него ворох претензий, выпустить стрелы ревности и подозрения. Такой формат выяснения отношений ему не подходит, а по-другому я не умею.

Мы стоим пороге открытия, которое изменит мир. Что на этом фоне значит сердце глупой девчонки?

Очевидно, ничего.

Не хочу вести себя глупо.

Я... и была выбрана, потому что «не идиотка».

— О, — произносит он коротко. Потом находит слова: — Мне жаль, Карин. — Беспокойство на любимом лице усиливается, и это снова разбивает мне сердце. — Понимаю твои чувства: после неудачного выступления кажется, будто тебя одновременно выпотрошили как рыбу на разделочном столе и размазали, словно штукатурку, по стенке. Знакомо.

— Да? В смысле, да. Именно так я себя и чувствую. Выпотрошенной и размазанной.

— Подкаст Сабиры никого еще не сделал счастливее.

— Ты ее знаешь, что ли? — встрепенувшись.

— Ну да. Она неприятный собеседник. Но популярна почему-то.

Мир вновь переворачивается, и я прищуриваюсь:

— Тебе стоило тогда предупредить. Подстраховать как-то. Я бы, может, отказалась идти.

Он склоняет голову набок.

— Я решил не вмешиваться.

— Почему?

Смотрит вопросительно.

— Мое решение было ошибочным?

— Ты знал, что меня там выпотрошат, но промолчал. Странно, не находишь?

И тут меня осеняет: а что если это интервью — его рук дело, а не Лапина? Я буквально задолбалась разгадывать этого человека!

— Я не был уверен, я не ясновидящий.

— Разве? Ладно, проехали. Они притащили онкобольных и противопоставляли нас им. В зале была моя мама, и это здорово давило на нервы. Я... не ожидала.

Он моргает, осмысливая. Качает головой:

— Представляю себе. Мне правда жаль, что так вышло.

Его взгляд мажет по ноуту в моих руках. Письма какие-то. Надо ответить, это имеет максимально значение, пусть я перед ним сейчас и выпотрошенная. Как рыба на столе.

Данияр, а еще они показали фотки, на которых ты весело проводишь время с Евой. И я умерла от ревности и подозрений, что ты по-прежнему ее любишь. Честно пытаюсь произнести это вслух, пока он забирает ноут, ставит на стол.

— До понедельника нужен детокс от любой информации, в том числе от работы, — дает он рекомендацию. — Очистить голову от сомнений и как следует отдохнуть. Ты готова к презентации, поэтому даже не думай о ней.

— Хорошая идея.

— Они всегда давят на самое больное, но здесь может помочь только время. И опыт, наверное.

Присаживается за стол, пока я умираю тут перед ним.

— Да-а-а, опыт я получила отменный.

— Он пригодится в будущем.

Да пошел ты.

— Знаешь, еще был один момент. Они спрашивали о Еве, — мой голос звучит почти буднично. С затылком говорить проще. — Не увела ли я тебя у нее нечаянно или там... специально. Якобы вы продолжаете общаться и сейчас. И все такое.

— Мы общаемся, это не секрет. Ничего большего между нами нет, разумеется, если ты волнуешься. Я бы не стал так рисковать.

Впиваюсь в него взглядом.

Леденею.

Ну ты и сволочь.

— Я просто... не знала, что вы друзья. Надо было сказать мне.

— Зачем?

Когда орешь на эмоциях — намного проще.

В миллиард раз.

— Чтобы эта тема перестала быть табуированной в наших отношениях.

Наши голоса звучат в полной тишине. Конечно, если не считать гула в моих ушах. Он оборачивается:

— Что плохого в том, чтобы табуировать обсуждение прошлых отношений? Это социально приемлемо.

Взгляд открытый и ясный. В нем читается все то, что я видела с самого начала — абсолютная преданность делу. Которой нет и никогда не будет границ.

— Но мне было неприятно, что все знают о том, что вы общаетесь, кроме меня.

— Ты все же настроена поссориться?

Наконец-то он похож на мудака.

— Выходит, что на эту тему мы можем говорить, только ссорясь.

— Давай тогда отложим хотя бы до вечера понедельника. Я закончу и займемся твоей мамой, идет? Выбирай пока ресторан.

— Не спеши. Я поеду к своим, мне и правда не помешает детокс и помощь близких. Фигово мне.

Он снова оборачивается и смотрит внимательно.

— Уверена?

А по мне что не видно?

Он продолжает:

— Только без глупостей, хорошо? Мы на финише.

Киваю, улыбаюсь, и выхожу из комнаты. Плотно закрываю дверь.

Зажимаю рукой рот, чтобы не всхлипнуть. Качаю головой быстро-быстро, чтобы погасить подступающую истерику этого кошмарного дня.

Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Нахожу маму в кухне встревоженной и с чашкой чая в руках. Даю знак собираться.

В недоделанном кабинете есть несколько пачек белой бумаги, мне хватит одного листа. Нахожу ручку и быстро пишу Формулу.

Частота встреч — каждый день. И каждую ночь.

Аж потряхивает. Каждую, мать его, ночь, он меня трахал.

Влияние отрицательных черт усиливается, так как чем лучше знаешь человека, тем чаще замечаешь и его недостатки. Но тут на помощь приходит подвиг: например, спасение от дикого зверя, каким-то чудом забравшегося в дом.

Подвиг перекрывает негатив.

А я ведь даже не собиралась идти в эту гребаную сауну! Он меня туда отправил.

Кстати, я всегда считала Никиту Андреевича достойным человеком, и все негативное о нем говорил лишь Дан.

Формула. Дальше: нейромедиаторы, как компонент икс, кружат голову. Столько близости... В моих жилах окситоцина больше, чем плазмы.

Итог: Влечение к Дану — на пике.

Настолько сильное, что я буду защищать его как дикая лисица перед всем миром. Даже перед тяжело больными людьми. И рыдать на публику, увидев фотографии с другой.

Влечение на пике, но и боль ровно такая же.

Ну зачем так жестоко?

Я пишу: «До понедельника! Ты хорошо доработал Формулу».

Когда мы выходим на улицу, мама спрашивает, в состоянии ли я вести машину. И я отвечаю, что вполне.

Нужно думать о деньгах. Налеплю их заплатами везде и всюду.

Черт.

Руки дрожат.

Как же фигово.

Черт возьми, как мне фигово.