Формула влечения

Глава 31

Полная. Катастрофа!

Я вскакиваю на ноги и вцепляюсь в рукав Данияра. Это происходит автоматически, мною руководит полный, опустошающий ужас, с тем же успехом я могла выпрыгнуть из окна или упасть на пол.

— Максим Скворцов. — Взгляд мужа устремлен на моего бывшего, речь звучит спокойно и утвердительно, а моя надежда, что Дан сделает вид, будто не услышал, — рассыпается, словно гипотеза после первого же слепого теста. — Меня зовут Данияр Аминов. Выйдем на пару минут. — И кивает на входную дверь.

Боже мой.

Максим медленно поднимается. Они с Даном примерно одного роста, смотрят друг на друга в упор. Данияр крупнее, он как мишка — крепкий, но спокойный, тогда как Макс, будто олень в гоне, жилистый и агрессивный, закаленный в футбольных матчах.

В этом заведении нет никого, кто бы ни открывал Википедию на странице Аминова. И все они поворачивают головы.

Воздух вибрирует от напряжения.

Данияр... он в принципе не обязан защищать мою честь в бою. Это просто смешно!

Дурно, так дурно, что я вынуждаю его это делать. Ставлю в неудобное положение.

При этом режет мысль, что именно он услышал слова Максима. Лучше бы кто-то другой.

Почему-то так больно, что они теперь внутри него. В голове, а может и в сердце. И как оттуда вытравить? Какими пестицидами?

— Зачем? — бросает Максим. Он тоже заведен. — Я ботаников не обижаю. Окей. Ты услышал. Молодец. Но я говорил не с тобой, это мое и ее дело. Я ее люблю, мы собирались пожениться и я хочу услышать объяснения. Имею право.

Рядом с Данияром стоит Лапин, они как будто зашли в кафе вместе. На лице последнего отражается любопытство.

— Повторишь еще раз последнюю фразу, — отвечает Данияр, отстраняя меня. — И я поясню, почему это теперь становится моим делом.

Взгляд. Тон. Надо ли говорить, что многие в универе мечтали сбить гонор с этого человека? И я в том числе. Но, во-первых, Данияр под два метра ростом, попробуй еще дотянись. А, во-вторых, конфликт с Аминовым стоил бы каждому из храбрецов карьеры.

— Эта кукла не хрустальная, — отмахивается Максим. — Она и не такие выражения знает. Все норм.

Закрываю глаза, проваливаясь сквозь землю. Надеюсь всем сердцем, что проваливаюсь. Молю об этом.

— Для меня это неприемлемо. Ну в чем дело? Мне попросить освободить кафе? Ребят, я закрою всем счет...

— Хорошо, идем, — разводит руками Максим, подмигивает мне и выходит в зиму, следом за Данияром.

Лапин смотрит с кривой усмешкой, и я, сцепив пальцы, произношу:

— Здравствуйте. Какой ужас.

— Здравствуй, Карина. Все будет хорошо, Данияр бы не поставил себя в безвыходную ситуацию, — мне кажется, или в голосе сквозит сожаление?

— Я знаю, просто это какой-то кошмар.

— Как я вас понимаю, Карина. Как понимаю... — тянет загадочно и направляется к кассе.

Следующая минута становится самой долгой в моей жизни.

А когда мужчины возвращаются, я вновь подскакиваю со стула. Данияр выглядит как обычно, даже не покраснел, и мне так стремно, что следом за ним заходит и Максим.

Надеялась, что он не вернется.

Едва муж подходит, я вновь вцепляюсь в его плечо. В глаза заглядываю.

Хочется вопить: «Извини! Извини меня. Ошибка! Какая же ошибка с моей стороны!»

— Карина, ты согласишься принять извинения за тон и грубые слова?

Моргаю.

— Извини, пожалуйста, — выплевывает Максим, не дожидаясь моего разрешения. — Это было грубо. А я на нервах.

— Он сорвался, — поясняет Данияр, — и обидел девушку, рядом с которой раньше не было никого, кто смог бы заступиться. Теперь ситуация изменилась. И больше он себе такого больше не позволит.

В воздухе отчетливо болтается не произнесенное: «Тупой плебей».

Максим усмехается, слегка, правда, растерявшись. Он не понимает Дана. Они говорят на разных языках, и он, видно, не решается конфликтовать прилюдно.

— Да. Я сорвался.

— Карина, ты примешь извинения в этот раз?

Мы словно в детском саду.

— Да! — выпаливаю. — Уже приняла, как хорошо в нашем «детском саду». Теперь пойдем отсюда, — и беззвучно добавляю: — поскорее.

— Ты расплатилась? — Дан кивает на кофе и достает карточку.

— Я расплатился, — вклинивается Максим, и я закрываю глаза. Ну нет, ну решили же уже. — Не против, что я угостил твою жену? По старой доброй памяти.

Козлина.

Какой невыносимый стыд.

Лапин все еще выбирает кофе. При этом я кожей чувствую, что ему настолько интересно, что еще немного и на затылке третий глаз сформируется.

Лихорадит.

Никогда я не была в центре разборок, меня всегда окружали не особенно драчливые биологи и один свирепый спортсмен, у которого не было поводов.

— Не против, — нейтрально отвечает Данияр.

— Ну, я подумал, вдруг вы из-за меня поссоритесь.

— Мы не поссоримся из-за чашки кофе, — снисходительно вздыхает Дан. Это очень вызывающий вздох, поверьте на слово. Он умеет вздыхать так, что окружающих начинает трясти от негодования.

Макс сжимает кулаки и прищуривается. Тем временем Аминов произносит:

— Кариш, если ты готова, едем?

Он впервые в жизни произносит «Кариш».

Буднично.

Но я отчего-то захлебываюсь эмоциями, словно морской теплой волной. Обволакивающей, августовской, и такой соленой, что способна удержать на плаву.

Засуетившись вдруг, занервничав совсем по другой причине, нежели мгновение назад, я поспешно собираю со стола вещи.

Ноут, зарядка, телефон, наушники...

Данияр снимает с вешалки мою куртку. Максим смотрит, не отрываясь.

Его боль просачивается внутрь и оставляет новую рану. Я в третий раз хватаюсь за рукав мужа и выхожу на улицу.

— Что именно ты услышал? — выдавливаю, едва за нами закрывается дверь. Двадцатиградусный мороз щиплет щеки и пальцы, сковывает нижнюю челюсть.

Стоит спросить, о чем они говорили, но на меня вдруг накатывают такие усталость и безвыходность, словно я не спала пару дней. Не хочется знать.

— Немного. Я же только зашел, — Данияр берет из моих рук сумку с ноутом (для него это автоматическое движение) и начинает придерживать под локоть, потому что ступеньки скользкие, — вы говорили довольно громко. Надо было мне поспешить, но я встретил на парковке Никиту, мы поздравили друг друга с первым этапом и разговорились.

— Лапин, получается тоже слышал. — Кружится голова, и я сама хватаюсь за Данияра.

— За это беспокоиться не стоит.

Машина отзывается веселым писком при нашем приближении. Из-за гололеда я побоялась садиться за руль, и Данияр пообещал меня забрать. Это день должен был быть предсказуемым и семейным.

— Теперь все будут думать, что мы с тобой спали годами, — бормочу я.

Едва усевшись в салон, устало тру лицо. Стыд мне и срам.

— Не будем это комментировать, и все забудут.

— Серьезно? Нет больших сплетников на свете, нежели преподавательский состав на факультете биологии! — вскипаю я.

— Лаборанты с тобой бы поспорили.

— Бли-и-ин!

Собираюсь разныться, а потом вдруг осекаюсь. Впервые за все время думаю о том, как Данияр теперь будет выглядеть в кругу коллег и родственников. Как препод, соблазнивший смазливую аспирантку? И мое отсутствие на лекциях могут истолковать, как банальный блат, его могут пригласить на унизительную комиссию. А что... о нет, что подумает его бабушка, если ей такое расскажут?!

Дан, кажется, тоже в некотором ступоре.

— Значит, еще лучше, — приходит к заключению. — Пикантная история. Я так упарывался в поисках бесплатного пиара, а надо было всего-навсего закрутить роман с магистранткой.

— Мы явно поразвратнее актрис будем.

— Это факт.

— Да ну тебя! — я ударяю его в плечо и тут же прошу прощения: — Я не собиралась тебя бить, честное слово. Я какая-то бешеная сегодня. Извини меня.

— Мне не больно, и успокойся уже, а? — он начинает сердиться. — Ты думаешь, это единственное агрессивное недоразумение, которое лезло со мной подраться?

Пауза становится звенящей.

— Думаю, да. На тебя это совсем не похоже, как и крутить романы со студентками.

— С чего ты взяла?

Резко замолкаю. Он смотрит пристально, и я невольно начинаю таять в этом самом кресле, словно воск над горелкой.

— Ладно: со своими студентками я не спал, но я не единожды дрался в школе или универе.

— Из-за чего?

Он хмурится:

— Из-за чужой глупости, конечно.

Я начинаю посмеиваться. Кто-то осмелился при нем объявить, что теория Дарвина — вранье? Или что прививки содержат тяжелые металлы?

— Но с чего ты взяла, что, если бы я влюбился, то ничего бы не предпринимал?

Пылкое «влюбился» в его исполнении обретает какой-то особенный смысл, словно Дан признает само существование этого чувства, и я затихаю.

— Потому что это... неправильно?

— Люди постоянно совершают неправильные поступки. Их теперь расстреливать? — сильнее сердится.

А я тяжело вздыхаю, и сдаюсь. Потому что лучшего момента быть не может, а этот более-менее:

— Моя мама. Она изменила папе несколько месяцев назад. — Перехватывает дыхание, и вся боль последних месяцев обрушивает словно каменными плитами. Отвращение братьев, отчаяние отца, тихая замкнутость мамы. — У нее начался роман с клиентом — она работает в магазине стройматериалов. Какой-то прораб. Она в этом плане неуклюжая, и папа быстро узнал. Все узнали. Даже мой рассеянный папа умудрился спалить их в каком-то кафе! Мама рассталась с тем мужчиной, но семью это не спасло. И с тех пор все очень плохо. Максим поэтому так сказал про нее и про меня.

Я убираю волосы за уши и поправляю ремень безопасности, который и без того лежал нормально.

— Ты должен знать, чтобы нам не провалиться! Но, будь моя воля, я бы не тащила тебя в свои проблемы! — мой тон сейчас лучше подходит для патриотических лозунгов. А дальше я и вовсе тараторю: — Я так хочу тебя оградить, чтобы ты спокойно занимался работой и своей прекрасной светской жизнью. Но я... не идеальная, не хрустальная, как тебе бы хотелось. Я честно стараюсь, чтобы этот год для тебя прошел легко, но то одно, то другое...

— Карина, остановись.

— Тебе чуть морду не набили!

— Стоп.

— Что? — вскидываю глаза.

Он смотрит так внимательно, что сердечко вдруг сжимается и трепещет. В темных глазах эмоции, словно передо мной живой человек, а не каменный биоинженер.

— Деньги — не единственная моя проблема, — признаю я. — Сюрприз! Давай, выпиши мне штраф! Назови цену. Что ты мне на это ответишь?

— Что идеальна в этом мире — только ДНК кишечной палочки. К счастью, ни ты, ни я ею не являемся.

Пауза.

— Что? Дан, фу! — я прыскаю, рассмеявшись. — Как с тобой ссориться?!

— Почему фу?.. — он непонимающе хмурится. — Ты знаешь, что... — и начинает рассказывать. Подробно и с личными впечатлениями. И все они сплошь как один — восторги.

И так он хорош в этот момент становится, когда увлечен глубокой мыслью и далек от всей этой грязи, в которую меня только что макнули, что мне вдруг хочется обсуждать с ним бактерии, вирусы и все, что ему нравится, и ни о чем больше не думать.

Я тянусь и легонько, но крайне звонко чмокаю его в щеку.

Он замолкает.

Осекается.

А потом, будто позабыв о самом важном, обхватывает ладонью мою шею, и целует прямо в губы.