Формула влечения

Глава 50

Банка с кофе падает на только что вымытый пол.

Блин.

БЛИ-ИН.

Данияр во дворе и этого достаточно, чтобы сбить мысли в кучу и запустить вихрь паники. Не знаю, за что хвататься! Бежать встречать или бежать прятаться?

Он озирается по сторонам. Вот бы решил, что ошибся адресом, и уехал. Надежда, правда, слабая — на улице припаркована красная машина.

Как вообще здесь оказался?

Может быть, что-то случилось и мама сообщила? Оно же обещала. Почти хнычу.

Идет по дорожке к крыльцу.

— Карина? Ты здесь? Или я влез на чужую территорию без разрешения?

Делать нечего. Потряхивает, конечно. Не хочу разговаривать. Плохо мне. Все еще ужасно.

Бросаю тряпку и, набравшись смелости, робко выхожу на крыльцо:

Жесть.

Какая жесть.

— Я здесь и ты влез на чужую территорию без разре...

Он делает рывок и хватает меня за плечи. В груди все сжимается!

Вглядывается в глаза, а потом всю меня обсматривает, причем как-то бешено, а на мне одежда местная — растянутые штаны на два размера больше и такая же огромная выцветшая футболка. Носки разноцветный и разные. Ну уж извините!

Тут же пытаюсь закрыться от него, отпрянуть, потому что не планировала эту встречу и вообще видеть его не планировала!

— Ты какого черта здесь делаешь? Я хотела одной побыть! В удобной одежде не пастельных тонов!

— У тебя все в порядке?

Сжимаю зубы. Он что, издевается? Я в дребезги.

Так и не дождавшись ответа, принимается изучать машину, что стоит за забором.

— Не поцарапала, не волнуйся, — говорю мертво, вполголоса. — Твоя машинка в идеале, и я, разумеется, ее помою, как вернусь в город.

Поворачивается ко мне и, очевидно, находится в неадекватном состоянии. В глазах столько ярости, гнева, желания поквитаться, что я сжимаюсь от страха и начинаю мямлить:

— Данияр Рамильевич, я не совершала глупостей. Вы меня что, прибить хотите? Я ничего плохого вам не делала, по крайней мере специально.

Громко выдыхает.

— Ты почему всегда так плохо обо мне думаешь? Буквально со дня нашей первой встречи относишься как к последнему мудаку. Я тебе хотя бы раз что-то плохое сделал?

Разбил сердце.

Он моргает, и я понимаю, что произнесла это вслух.

Деваться некуда, отступать поздно, за спиной бардак и кофе на полу. Впереди тоже ничего хорошего, но, с другой стороны, хуже быть физически уже не может, и это неожиданно воодушевляет.

Я не разговариваю с отцом несколько месяцев. Заявила братьям, что они не братья мне. Лгала друзьям. А его бывшая по-прежнему слишком красивая.

Отталкиваю и выдаю:

— Может быть я шарахалась от тебя с первой встречи, так как поняла, что на грани влюбиться? Потому что ты весь мне понравился — такой важный ученый с маркером в руках, красивый, умный и высокий. Ожившая мечта факультета, сочетание не сочетаемого, безупречный и одновременно далекий, прям звезда в космосе! Я при тебе рот открыть боялась, а ты мне сразу же — выходи к доске перед всеми! Я дрожала от ужаса, а ты решил меня уничтожить!

— Что? — хмурится. — С чего? Не собирался я тебя уничтожить, — делает нетерпеливый жест руками. С каких пор он так явно жестикулирует? — Как и вообще кого-то.

— Скажи это магистрам.

— Что сказать магистрам? Что надо учиться, раз поступил в высшее учебное заведение? — Видимо я слишком явно закатываю глаза, что он аж повышает голос: — Вообще-то именно ты размазала меня перед всеми на первой же лекции, нет бы сделать вид, что не заметила ошибки.

— Я хотела тебе помочь! Подсказать!

— Да я знаю! — еще повышает голос, и я захлопываю рот. Дальше Дан, словно устыдившись, говорит сдержано, хоть по-прежнему натянуто: — Да, ошибся. Мы накануне с друзьями засиделись, я проснулся за час до лекции с гудящей головой.

— Да ладно. Ты?!

— Я, и что? Не человек? У меня физических сил не было переписывать решение с учетом твоей поправки и так уж вышло, что единственная девушка (кстати, по совместительству, самая красивая в аудитории), которая вообще понимала, что я рассказываю, и была способна помочь, вдруг побледнела и невежливо свалила!

Агрессивно дышу, он делает то же самое. Крылья носа раздуваются, челюсти напряжены, вот только мне уже не так страшно.

Точнее, страшно капец, но и любопытно.

— То есть ты публично облажался и вдобавок обиделся?

— То есть ты могла меня прикрыть, но выбрала сбежать, поджав хвост. Как в общем-то всегда делаешь, как я уже догадался.

— Бежать, поджав хвост? Всегда делаю?!

— А что, нет? Я чуть с ума не сошел, пока искал тебя по всей Москве! Когда тебе страшно, ты всегда исчезаешь. Не говоря ни слова.

— Я же написала тебе, что приеду завтра к презентации! Зачем было меня искать? Еще и по всей Москве! — Тут я вдруг прищуриваюсь, потому что, оторвавшись от его диких глаз, замечаю ссадину на скуле. Запекшуюся кровь на губе. Или что-то похожее на кровь. — Что... вообще случилось? Что это?

Тянусь, чтобы проверить — может пыль? Но Дан отстраняется, недовольно хмурясь.

— Через час после твоего ухода мне скинули записи с интервью. Я посмотрел и обалдел. Кинулся звонить, а ты недоступна.

— Повторяю: я оставила записку. Там было решение Формулы, и предупреждение, что приеду в понедельник. Что еще надо?

Выдыхает шумно. И говорит сквозь зубы:

— Во-первых, ты решила ее неправильно.

— С чего ты взял?

— Потому что я ее уже давно решил так, как надо. А во-вторых, — он снова ловит мой взгляд, — тебе не стоило садиться в таком состоянии за руль.

На целую секунду кажется, что я ошиблась: в его глазах отражается не гнев, а страх за меня и мою безопасность. Догадка шокирует, и я поскорее отбрасываю ее от себя.

— Да все в порядке. Уверяю, твоим фагам ничего не угрожало.

Сжимает челюсти и делает резкое движение ладонями. Отходит на несколько шагов, словно у него слова закончились. Останавливается у перил смотрит вдаль, на редеющий лесок на холме. Пасмурное небо. Ободранное, забытое на чьем-то участке с осени пугало. Так себе зрелище. Но его интересует предельно.

— Дан... — окликаю. — Дан, ну ты чего?

Трет затылок и качает головой.

— У меня нет слов.

Как я его все же выучила. Но ликования не ощущаю, как-то все... неправильно.

— Дан, ты снова обиделся, что ли? — зябко тру предплечья. — Я сказала, как думаю.

— Но почему ты так обо мне думаешь?

— В смысле?

Он оборачивается и смотрит в глаза.

— Мы три месяца живем вместе, делим постель и быт, а ты уверена на двести процентов, что меня волнуют лишь фаги и состояние какой-то там тачки. Ты была не в себе и уехала, выключила телефон. Я чуть не спятил, когда увидел, как... горько ты расплакалась из дурацкой фотки с Евой.

Горько.

— Я же тебе рассказала, ты ответил, что вы с Евой друзья, и чтобы я не совершала глупостей. Я... просто сидела тут.

— Ты не объяснила толком, что произошло.

— Вы с ней тайно встречаетесь, что тут еще нужно объяснять.

— Мы видимся иногда. Редко. У нас, черт, длинная история, нас связывает Анита и фаги.

— Фаги.

Он разводит руками, и я пожимаю губы, силясь не расплакаться.

— С них все началось. Я познакомился с Анитой в больнице и заинтересовался ее случаем. Вот и все.

— Ты не говорил, из-за чего вы расстались. Вероятно, ты до сих пор ее любишь. Я... понимаю, ты ничего мне не должен, договор был о другом, — стараюсь говорить примирительно. — И мы работали над Формулой вместе, старались, как уж умели, и я тебя ни в чем не обвиняю. В конце концов ты не виноват, что я влюбилась, а ты нет. Просто... ты даришь ей драгоценности. Очевидно, не дешевые, и это что-то да значит. У вас на двоих есть Анита, и вполне возможно... вы... пошли на соглашение ради нее и фагов. А я... — опускаю глаза. — Мне очень плохо от этого.

Он молчит некоторое время, потом присаживается на кушетку. Между прочим пыльную, но другого ничего нет, и ему как будто плевать.

— Это было бы слишком даже для меня, — произносит медленно. И после долгой паузы продолжает: — Почему мы расстались? — пожимает плечами. — А почему вы со Скворцовым расстались? Поводов под сотню, да? Я тоже могу назвать с десяток. И ты знаешь, какой я — могу зарыться в работу и не заметить проблему, хотя та под носом. Но причина всегда одна — любви нет. Не за что хвататься. И нет ее не к кому-то конкретному, а внутри. — Он касается грудной клетки. — Пусто. Не все люди способны любить, я видимо из тех, кто — не очень. Мне так говорили. Если бы ты спросила у нее, она бы ответила, что я заметил, что мы расстались, спустя полтора месяца.

— Ты ее никогда не любил?

Снова пожимает плечами.

— Но я никогда не любил и никого другого, поэтому не могу назвать эти отношения обманом. Вина — наверное, мучила, и я часто дарил ей драгоценности. Драгоценности как утешительный приз. Но не в этот раз. Она собирала коллекцию с изумрудами, когда мы расстались, ей не хватало браслета, и она его купила себе сама. Показывала. Хвасталась, наверное.

— Мне ты тоже дарил цацки, тоже извинялся таким образом?

— Тебе... я почти ничего не дарил, потому что для тебя этого было словно... не знаю, недостаточно? Не то, что ты любила. Ты влюблена в жизнь, — он поднимает глаза. — В свою семью, в друзей, работу. Цацки — это все не то. В твоем отношении это было бы как пренебрежение.

— Недешевое, — усмехаюсь.

— Бери столь денег, сколько нужно. Сколько есть. Это все неважно. Я никогда не ограничивал тебя.

Он выглядит как в тот раз, когда приехал в квартиру с ошалевшими глазами. Я подумала, он растерялся из-за того, что испытывает ко мне. И сразу же от радости ему отдалась.

Сейчас вдруг кажется, что, как будто... ну не знаю, что я тогда не ошиблась? Осторожно присаживаюсь рядом.

— Ты думаешь, мы не выиграем конкурс?

— Если мы не выиграем, наше с тобой соглашение потеряет смысл, и ты не останешься со мной до декабря, — произносит. Глаза при этом становятся пустыми. — Это будет провал.

Замерев, я едва дышу. Моргаю. Ерзаю немного.

И произношу тихо:

— Что тебя расстроит сильнее?