Маркатис #2. Курс 1. Октябрь. 18+ (с иллюстрациями)

Вне времени…

Сознание вернулось ко мне не резко, а медленно и неохотно, как скрип заржавевших ворот. Первым, что я ощутил, был не привычный запах антисептика и трав, а тяжелый, спертый воздух, пахнущий пылью, древним камнем и влажным тленом. Я лежал не на больничной койке, а на чем-то холодном и неровном.

Я открыл глаза и сел, зажмурившись от внезапной рези в висках. Головная боль и жар исчезли. Вместо них было лишь пустое, вымершее безмолвие и ледяная тяжесть в конечностях.

Где я?

Передо мной был не белый потолок палаты, а стрельчатые своды, теряющиеся в густых тенях где-то на недосягаемой высоте. Я сидел на холодном каменном полу в центре огромного зала. Скудный серый свет лился сквозь разбитые витражные окна, в которых застыли безликие лики святых и демонов. Росписи на стенах потускнели и осыпались, обнажая грубый камень. По стенам плелась серая плесень, а между плитами пола проросла жухлая трава.

Я медленно поднялся на ноги, слыша, как мое дыхание эхом отдается в гробовой тишине. Это был замок. Старый, заброшенный и явно давно не видевший ни единой живой души. Готические арки, массивные колонны, полуразрушенные галереи — всё дышало забытьем и вековым упадком.

Как я здесь оказался? — этот вопрос застучал в висках навязчивой, тревожной дробью. — Последнее, что я помню… палата. Снотворное. Я уснул. И… всё?

Я сделал несколько неуверенных шагов. Гулко и одиноко зазвучали мои шаги по пустому залу. Я обошел колонну, и взгляд мой упал на массивный дубовый трон в конце зала. Он был покрыт толстым слоем пыли, а на его подлокотнике сидела окаменевшая летучая мышь, будто застывшая в полете много лет назад.

Это сон? — я ущипнул себя за руку. Больно. Слишком больно для сна. И слишком… реально. Каждая трещина на камне, каждый завиток паутины в углу, каждый порыв холодного ветра, гуляющего по заброшенным коридорам — всё кричало о своей подлинности.

Магия? — следующая мысль. Но чья? Кейси? Марии? Аларика? Ни одна из этих версий не казалась убедительной, даже походила на бред. Зачем кому-то понадобилось телепортировать спящего и больного студента в руины?

Я пошел вперед, в арочный проем, ведущий в длинный коридор. Мои шаги были единственным звуком, нарушающим мертвенную тишину. Стены коридора были украшены свисающими лохмотьями гобеленов, изображавших сцены охоты на невиданных зверей. Краски выцвели, и теперь это были лишь блеклые тени былого величия.

Я шел, и чувство тревоги нарастало с каждой секундой. Это было не просто странное место. Оно было… пустым. Выжженным. Здесь не просто не было людей — здесь не было ничего живого. Ни мышей, ни насекомых, ни даже призраков. Лишь камень, пыль и всепоглощающая, давящая тишина.

И самый главный вопрос, от которого кровь стыла в жилах, висел в спертом воздухе: Если это не сон и не чья-то шутка… то как отсюда выбраться?

Я остановился посреди коридора, прислушиваясь к тишине. И в этот момент до меня донесся едва уловимый, похожий на шепот звук. Он длился меньше секунды и затих, но его было достаточно, чтобы леденящий страх впился в меня своими когтями. Я был здесь не один.

Шелестящий вибрирующий звук, больше похожий на эхо чужой мысли, чем на реальный шум, застрял в ушах назойливым комаром. Он исходил откуда-то снизу, из самых недр этого каменного чудовища. Леденящий душу страх шептал разумно: «Сиди тут, не двигайся, пережди». Но жгучее, иррациональное любопытство, похлеще любого наркотика, дергало за нерв и заставляло делать шаг. Еще один. Вперед.

Я пошел на этот зов, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Бесконечные коридоры сменяли друг друга, стрельчатые арки нависали подобно каменным ребрам гигантского зверя. Воздух густел, наполняясь запахом старой пыли, влажного камня и чего-то еще… чего-то металлического и холодного, как лед на грани весны. Свет из разбитых витражей не достигал этих глубин; здесь царил полумрак, который, казалось, сам по себе был живым и враждебным.

Что это за место? — вопрос, не находивший ответа, отдавался эхом в пустоте черепа. — И этот звук… он не в ушах. Он в костях. В крови. Он будто знает меня. Зовет по имени, не произнося ни слова.

Я нашел узкую винтовую лестницу, уходящую в кромешную тьму. Ступени были скользкими от влаги, а стены, на которые я опирался, покрылись шершавым инеем. Морозный узор расползался по камню, как паутина, и каждый мой выдох превращался в маленькое облачко пара. Холод пробирал до костей, но был странно… знакомым. Не враждебным, а своим.

С каждым шагом вниз, в эту каменную утробу, чувство чужого присутствия нарастало. Но его природа менялась. То, что сверху казалось угрозой, здесь, в подземелье, ощущалось иначе. Это было не зло. Это была агония. Глухая, бесконечная, одинокая боль, взывающая о помощи, которую никто и никогда не мог оказать. И этот вибрирующий шепот был ее голосом. Голосом заточения. Голосом той, кого следовало бояться, но кого почему-то отчаянно хотелось найти.

Лестница оборвалась, упершись в тупик — узкую нишу, замыкаемую громадной железной дверью. Она была не просто старой; она казалась слепленной из самого мрака и холода. Металл почернел от времени и покрылся причудливыми наплывами льда, будто дыхание зимы веками вымораживало его изнутри. Из-под щели у порога сочился тот самый синеватый, мерцающий свет, а вибрация здесь была такой сильной, что звенели зубы.

Это был её зов. Теперь я в этом не сомневался.

Я уперся ладонями в шершавый, ледяной металл. Боль, острая и жгучая, тут же пронзила кожу, но я лишь стиснул зубы и навалился всем весом. Сначала ничего. Потом раздался скрежет, звук, от которого кровь стыла в жилах, — будто будили ото сна сам замок. Дверь медленно, нехотя поползла внутрь, вычерчивая на каменном полу дугу из обломков льда и вековой пыли.

Я переступил порог.

Воздух ударил в лицо — не просто холодный, а жидкий, густой, обжигающий легкие, как крепчайший ментол. Крошечная камера. Ледяной склеп. Своды над головой были усеяны сталактитами изо льда, с которых с тихим, размеренным «кап-кап» падали капли воды, словно отсчитывая секунды вечного заточения. Стены промерзли насквозь, сияя неестественным синим сиянием, исходящим из самого центра комнаты.

Она была там.

На коленях, прикованная к стене цепями из черного, матового, ненатурального металла. Они не просто лежали на ней — они впивались в её запястья и щиколотки, будто голодные корни, и из мест этого соприкосновения сочилось морозное марево, та самая леденящая аура, что наполняла комнату. Длинные волосы цвета зимнего неба, почти белые, раскидались по грязному полу мертвым, безжизненным ореолом. Её фигура, облаченная в рваный, истончившийся до прозрачности серый балахон, казалась хрупкой и невесомой. Голова была безнадежно опущена, скрывая лицо.

Я стоял на пороге, не в силах пошевелиться, глядя на это воплощение немого страдания. И в этот момент вибрация, ведшая меня сюда, смолкла. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь зловещим капаньем воды.

Она медленно подняла голову.

Ее лицо было бледным, почти прозрачным, как фарфоровая маска. И глаза… Бездонные озера. Того самого ледяного синего цвета, что и ее волосы, что и свет в этой проклятой темнице. В них не было ни капли жизни, лишь бесконечная, застывшая мука. Но когда ее взгляд упал на меня, эти озера вдруг взволновались, расширились, наполнились чистым, немым ужасом.

Ты… Роберт…

Ее голос. Он был похож на скрип ржавых петель, на шелест разрываемой старой бумаги. Она давно не говорила. Слова давались с мучительным трудом, прерывались хрипом.

Как… Уходи… Прошу, уходи отсюда! Тебе не должно быть здесь!

Я сделал шаг вперед, камень под ногой вдруг показался зыбким. Ошеломление парализовало мысль.

— Ты… ты знаешь меня? — выдавил я. — Кто ты? Что это за место? Что с тобой произошло?

Она медленно, с трудом покачала головой, и цепи звякнули.

Я — забытая правда. Подавленный холод. Я — суть магии, что была в тебе… но меня сюда бросили. Заточили. Этот замок… это не твое творение, Роберт. Это наша общая тюрьма. — Ее взгляд блуждал по моему лицу, видя что-то недоступное мне. — Мои страдания… эта темница… это ничто по сравнению с тем, что случится, если ОН узнает, что ты здесь. Если ОН почует тебя!

ОН. Это слово прозвучало так, будто сама тьма за дверью насторожилась. Но у меня не оставалось места для страха. Его вытеснила волна чудовищного сострадания и ясности: кто бы ни сделал это с ней, это было неправильно.

Я бросился вперед, забыв обо всем. Упал перед ней на колени, схватился за цепь на ее запястье. Металл был обжигающе холодным.

— Я освобожу тебя! Я должен!

Я дернул что было сил. Мускулы натянулись, дыхание перехватило. Но цепи даже не дрогнули. Они были прочнее самой горной породы. И от моего прикосновения по моим собственным пальцам пополз иней. Холод, жгучий и живой, стал пожирать плоть, превращая ее в ледяную статую.

Она слабо улыбнулась, и в этой улыбке была бездна печали, пронзительной и безнадежной.

Не сейчас… Не силой. Ты не готов… принять то, что я открою. Но… то, что ты нашел меня… это уже начало.

Потом ее лицо исказилось паникой. Она рванулась вперед, натягивая цепи до предела.

А теперь, ПОЖАЛУЙСТА, УХОДИ!

Ее крик еще витал в ледяном воздухе, как новый звук обрушился на нас — нет, не на уши, а на все существо сразу, вдавливая в самое нутро.

ТУУУМ… ТУУУМ…

Тяжелые, мерные, оглушительно громкие шаги. Они доносились сверху, сквозь толщу камня, но казалось, что их источник — сама твердь, само сердце этого проклятого места. Это не было похоже на поступь человека или даже зверя. Слишком тяжело. Слишком древне. Слишком… осознанно. Каждый шаг отдавался в груди болезненным ударом, заставляя содрогаться не только стены, но и воздух, выжимая из легких последние крохи кислорода.

ТУУУМ…

Своды темницы затряслись. С потолка посыпались каменная крошка, пыль и осколки льда, с шипением падавшие вокруг нас. Синеватый свет в клетке замигал.

Девушка металась на цепях, ее глаза, полные абсолютной, животной паники, были прикованы к потолку.

ОНО идет! — ее голос сорвался на визгливый шепот, полный отчаяния. — Оно близко! Оно стережет нас обоих! Беги! СЕЙЧАС ЖЕ!

Я инстинктивно отпрянул от нее, взгляд лихорадочно забегал по темнице в поисках выхода, оружия, чего угодно! Но был только камень, лед и эта дверь, ведущая в лапы к…

ТУУУМ…

Шаг раздался прямо над нами. Казалось, что существо уже стоит на потолке. Каменные плиты под ногами затрещали.

Я обернулся к ней в последний раз, чтобы крикнуть, что не оставлю ее, но не успел и рта раскрыть.

Синеватый свет, исходивший от самой девушки, вспыхнул с такой силой, что я зажмурился от боли. Не свет — чистая энергия, холодная и безжалостная. Она ударила меня в грудь с силой тарана, отбросив к двери. Не физический толчок, а что-то иное, будто сама реальность вытолкнула меня, как инородное тело.

Все поплыло. Каменные стены затрещали и пошли трещинами, расплываясь в водовороте ослепительного белого света и сгущающейся тьмы. Я почувствовал, как падаю, проваливаюсь куда-то в бездну, а последним, что видел, было ее лицо — искаженное не болью, а отчаянной надеждой, что мне удастся уйти.

А потом все исчезло.

Я резко сел на койке, как будто меня ударило током. Сердце колотилось где-то в горле, бешеным, неровным ритмом, вышибая из груди короткие, прерывистые вздохи. По телу бегали мурашки, а на ладонях выступил липкий, холодный пот.

ТУУМ… ТУУМ… — эхо тех шагов все еще отдавалось в висках.

Я метнул взгляд по сторонам. Белые стены. Стерильный запах антисептика. Сквозь полупрозрачную штору лился мягкий утренний солнечный свет. Я был в палате. Снова в своей палате.

Рядом послышалось легкое покашливание. Я повернул голову и увидел того самого седовласого целителя, который сидел на стуле у моей койки и наблюдал за мной с невозмутимым профессиональным интересом.

— Ну вот, наконец-то. Доброе утро, — произнес он спокойно. — Вы очень крепко спали.

Я провел рукой по лицу, пытаясь стереть остатки ледяного ужаса, все еще цеплявшиеся за сознание. Голова была тяжелой и ватной.

— Что… что случилось? — мой голос прозвучал хрипло и чужим.

Врач усмехнулся, коротко и сухо.

— Состояние стабилизировалось, жар спал. Организм, видимо, сам справился, — он покачал головой, с легким укором. — Я, конечно, все понимаю, молодость, любовь к долгому сну… но проспать почти двое суток, да еще и с таким температурным скачком — это даже для мага перебор. Надо знать меру.

Двое суток?..

Его слова долетели до меня словно сквозь воду. Я смотрел на свои руки, на простыни, на солнечный зайчик на полу.

Замок… Цепи… Девушка со льдом в глазах…

Это был не сон. Слишком реально. Слишком ярко. Я все еще чувствовал леденящий холод тех цепей на своих ладонях и тот толчок в грудь, что вышвырнул меня оттуда.

Она была там. В темнице. И кто-то… или что-то… стерегло ее. А она… являлась моей истинное сутью. Моей магией. Не енот, которого силком впихнули в мое тело и жилы. А… она…

Мысль застыла, недорисованная и пугающая. Я сглотнул и медленно, все еще не веря, откинулся на подушки, уставившись в безупречно белый потолок.

— В общем, — врач поднялся со стула и сделал несколько пометок в заговоренном блокноте, — формально я Вас выписываю. Температура в норме, магические показатели стабилизировались. Организм, похоже, исчерпал все резервы на эту… болезнь. Сегодня можете отдыхать, на занятия идти не обязательно.

Он посмотрел на меня поверх очков, и в его взгляде читалась легкая укоризна.

— И, по возможности, воздержитесь от любого перенапряжения. Эмоционального в том числе. Я понимаю, что сегодня… — он вздохнул, — но, возможно, стоит пропустить. Ваше здоровье важнее.

Я уставился на него, пытаясь расшифровать этот намек. Мой мозг, все еще затуманенный образами ледяных сводов и звоном цепей, отказывался работать. Какое перенапряжение? Какой сегодня день?

— Пропустить что? — спросил я пусто.

И тут, словно вспышка, в памяти возникло осознание. Календарь. Разговоры с Громиром и Зигги еще до болезни. Понедельник. День первой игры турнира по «Горячему Яйцу». Наша команда, «Венценосцы», должна была сыграть с «Монокль сэра Пауля».

Все внутреннее напряжение, вся гнетущая тяжесть от кошмара на секунду отступили, сдавшись перед простой и ясной мыслью: «Матч».

Уголки моих губ сами по себе поползли вверх, складываясь в слабую, но уверенную улыбку. Я посмотрел на врача.

— Доктор, я понимаю. И спасибо за заботу. Но… нет. Мне важно быть там. Хотя бы посмотреть. Поддержать команду.

Врач покачал головой, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Он махнул рукой, сдаваясь.

— Как знаете. Только с трибун, ага? Никаких геройств. И при первых же признаках недомогания — сразу назад, в палату. Договорились?

— Договорились, — кивнул я, уже чувствуя, как адреналин прогоняет остаточную слабость.

Я потянулся к тумбочке, нащупав прохладный, гладкий корпус коммуникатора. Экран ожил, и у меня перехватило дыхание. Десятки непрочитанных сообщений. Все от Ланы.

Самое первое, отправленное еще вчера вечером: «Врач сообщил, что ты крепко спишь. Не смей болеть. Скучаю.»

Потом, несколько часов спустя: «Почему не просыпаешься? Они говорят, что всё в порядке, но я не верю.»

Затем, сегодня утром, тон стал резким, почти отчаянным: «Я всё знаю. Двое суток. Эти бездарные лекари не понимают, что с тобой. Я ЛЕЧУ.»

Сердце ушло в пятки. Я лихорадочно пролистал ниже. И замер.

Последнее сообщение пришло всего пятнадцать минут назад. Там не было текста. Только одна-единственная фотография.

Я увеличил ее.

И обомлел.

На снимке, сделанном, судя по всему, с высоты птичьего полета, был… летающий галеон. Настоящий, огромный, с раздутыми магией парусами и грозным деревянным корпусом, рассекающий облака. А на его носу, в плаще, развевающемся на ветру, стояла она. Лана. Её белые волосы были растрепаны ветром, а в алых глазах горела стальная решимость. Она смотрела прямо в объектив, и вся ее поза кричала: «Я лечу, жди.»

Какого… хрена⁈ — пронеслось в голове, полностью вытеснив остатки кошмара. — Откуда у неё… летающий КОРАБЛЬ⁈

Я пристально вглядывался в снимок, пытаясь найти подвох, монтаж, что угодно. Но нет. Это был он. Тот самый стиль её семьи — показной, древний, пугающе могущественный. Она не просто «летела». Она мчалась ко мне на боевом артефакте, который, вероятно, не видел поля боя со времен основания Империи.

Сначала мной овладело чистое недоумение, смешанное с долей абсурда. А потом, сквозь толщу усталости и воспоминаний о ледяной темнице, прорвалось другое чувство. Глубокое, нелепое, всепоглощающее облегчение.

Чёрт побери. Она летела ко мне. На летающем галеоне. Потому что я проспал два дня.

Я откинулся на подушки, сжимая коммуникатор в руке, и не смог сдержать смеха.