Маркатис #2. Курс 1. Октябрь. 18+ (с иллюстрациями)

16 октября. 12:00

После последней пары по трансмутации камней мозг превратился в подобие влажной ваты. Ноги сами несли меня по знакомым коридорам к столовой, мимо оживлённых групп студентов, чьи смехи и разговоры сливались в единый, ни о чём не говорящий гул. Я думал о вчерашней тренировке с Алариком, о дурацкой речи от Кейси и, конечно, о Лане — о том, как она мурлыкала у меня на плече. Мир вокруг был слегка размытым и не настоящим.

Запах тушёной говядины с травами и свежего хлеба первым долетел до меня, когда я свернул к высоким дубовым дверям столовой. И вот он, порог спасения. Ещё пара шагов — и можно будет заглушить эту внутреннюю пустоту чем-то горячим и съедобным.

— Привет, — уныло бросил я в пространство, заметив знакомый силуэт у стены, но не вдумываясь, кому он принадлежит.

Я уже протянул руку к массивной дверной ручке, как фигура резко отделилась от тени и встала у меня на пути. Я чуть не налетел на неё грудью.

— Роберт!

Это было её голос, Марии, но звучал он как-то странно — надтреснуто, слишком громко для её обычно ровных интонаций. Я поднял глаза от пола, на котором изучал узор каменной плитки, и удивлённо посмотрел на неё.

И тут мир перевернулся.

Вместо слов, вместо холодного взгляда или очередного намёка на помолвку, Мария внезапно сделала резкий, неловкий шаг вперёд. Её руки схватили меня за складки моего же мантии, и она с силой прижала меня к себе. Я почувствовал запах её духов — дорогих, цветочных, но сейчас от них слегка кружилась голова. А потом её лицо, ярко-розовое от смущения и решимости, огромными глазами, мелькнуло перед моим.

Она поцеловала меня. Или попыталась.

Это был не поцелуй. Это была какая-то странная, торопливая атака. Её губы, мягкие и неуверенные, чмокнули меня куда-то в самый край губ, частью задев щеку. Получился какой-то скользящий, мокрый и абсолютно неловкий тычок. Длилось это мгновение. Она тут же отпрянула, будто обожглась, отпустив мою мантию. Её глаза были округлены от ужаса перед тем, что она только что натворила, а губы чуть дрожали.

Я стоял, не двигаясь, ощущая на своей коже влажный след и легчайший аромат её помады. Мой мозг, уже и так загруженный до предела, с треском остановился, пытаясь обработать эту информацию. Прото-эльфийские матрицы, разборки с Волковой, текст Кейси — всё это меркло перед этим абсурдным, нелепым, совершенно не вписывающимся ни в какие рамки действием.

— А? — наконец выдавил я, моргая и глядя на Марию, которая уже начала отступать, её гордая осанка куда-то испарилась, сменившись позой пойманного за руку ребёнка. — Это что ещё…

Мой голос прозвучал глупо и потерянно. В голове пронеслось всё: её холодность, её намёки, её фотография. И теперь этот… этот детский, неумелый чмок. Это была не страсть. Это была отчаянная, паническая попытка что-то сделать. И от этого становилось не то чтобы неприятно, а как-то жутко неловко за неё.

Она молчала, просто смотрела на меня, и по её лицу было видно, что она сама в шоке от своего поступка больше, чем я. А за её спиной уже слышались удивлённые перешёптывания студентов, выходящих из столовой.

Она прошептала что-то, губы её дрожали, слова сливались в неразборчивый, прерывистый шёпот. Я уловил только обрывки, и среди них — одну четкую, вырвавшуюся наружу фразу, словно оправдание, брошенное и мне, и самой себе:

«…это моя ответственность…»

Потом она резко развернулась, намереваясь раствориться в полумраке коридора, уйти от этого унижения, от моего ошалелого взгляда. Её плечи были напряжены, спина прямая, но в этой прямолинейной осанке читалась отчаянная попытка собрать рассыпающиеся осколки своего достоинства.

Инстинктивно, ещё не до конца осознав, что делаю, я шагнул вперёд и схватил её за запястье. Её кожа была прохладной, а рука в моей ладони казалась хрупкой, несмотря на всю её ледяную мощь.

— Что это было, Маш? — спросил я, и это уменьшительно-ласкательное «Маш» сорвалось само собой, отголосок какого-то забытого, почти детского простодушия.

Оно сработало как красная тряпка. Она дико рванула руку, выдернув её из моей хватки с такой силой, что её пальцы скользнули по моей коже.

— Отвали! — выдохнула она, и её голос был не криком, а сдавленным, шипящим звуком, полным чистейшей, неподдельной злобы. Она посмотрела на меня — и в её глазах не было ни смущения, ни неловкости. Только ярость. Ярость на меня, на себя, на всю эту ситуацию.

И она ушла. Не побежала, а именно ушла — быстрыми, отрывистыми шагами, не оборачиваясь, растворяясь в тени поворота. Её мантия взметнулась за ней, как тёмное крыло.

Я стоял посреди оживлённого коридора, ощущая на щеке уже остывающее влажное пятно, а на запястье — лёгкую царапину от её ногтей. В ушах гудело. В голове крутилась одна дурацкая, навязчивая мысль, отбивающая такт пульсации в висках:

Я-то че сделал?

Я не делал ничего. Я просто шёл за жарким. Я был пассивным объектом, мишенью для её странного выпада. Но под взглядами любопытных студентов, под тяжестью этого нелепого поцелуя и её безумного взгляда, рождалось стойкое, несправедливое и глупое чувство вины. Будто этоя́её спровоцировал, будто этоя́должен был как-то отреагировать правильно, а не стоять столбом и мычать «А?».

«Ответственность», — эхом отозвалось в памяти.

Я медленно вытер край губ тыльной стороной ладони, вздохнул и, наконец, толкнул дверь в столовую. Запах еды теперь казался пресным. Аппетит бесследно испарился, оставив после себя только комок недоумения где-то под рёбрами.

Жанна стояла за массивной колонной, вмерзшая в камень, будто ещё одна готическая статуя в этом коридоре. Её пальцы бессознательно впились в холодный гранит. Она видела всё: нелепый бросок Марии, этот жалкий, скользящий чмок, её паническое бегство и то, как Роберт остался стоять с лицом полным тупого недоумения.

Тяжёлый, почти неслышный вздох вырвался из её груди. В нём была усталость, капля горечи и что-то похожее на брезгливость. Она опустила взгляд на коммуникатор, зажатый в ладони. Экран светился холодным синим — пять новых сообщений. Все от Аларика. Предыдущие она даже не открывала.

Она не стала их читать. Просто нажала на боковую кнопку, и экран погас, оставив лишь тёмное, безжалостное зеркало, в котором отразилось её собственное бледное, отстранённое лицо.

Бросив последний взгляд в сторону дверей столовой, за которыми теперь, наверное, стоял растерянный Роберт, она резко развернулась и пошла прочь. Её шаги отдавались чёткими, одинокими щелчками каблуков по камню. Обедать она не стала. Аппетит пропал совершенно.