Его (не) родной сын. Нас больше нет

Глава 12. Май

Надо было сразу позвонить Ангелине, чтобы она забрала Павлика из этого проклятого детского центра. Зачем поехал сам? Я был недалеко и не было несложно.

Кого ты обманываешь, баран?

Ты просто хотел его увидеть. Соскучился по этим пухлым щекам, курносому носику и карим глазам-пуговкам. Хотел увидеть то, как он с разбегу бросается на меня, крича «папа». Последнее слово режет словно тупая пила по телу, но даже это не останавливает меня.

Вот и ничего не сказал Геле, хотя мог ей позвонить. Но она сама приехала, нарушив мои планы.

А я не знаю, как реагировать. Я злюсь. На её слова, на её поведение. Но, с другой стороны, понимаю, что это я веду себя, как идиот. Сначала выгоняю её с ребёнком из дома, а потом ищу с ним встреч.

И меня здесь быть не должно.

Да только бесит всё.

Запрыгиваю обратно в тачку, отъезжаю от центра. На повороте набираю Нестерова.

— Как дела там с Романовым? Когда я могу купить его компанию?

Да сказал бы я себе эту фразу две недели назад — перестал бы уважать сам себя.

А тут собрался покупать его дерьмо.

— Начал дело. Наблюдаю.

Скорее бы. У меня уже не хватает терпения. Да чтобы Пятницкая работала на Романова… Дикость.

— Держи в курсе дела.

Через час я уже в офисе. Захожу в кабинет, сажусь за стол и начинаю изучать документы на подпись. На часах три дня. Вряд ли Рома сейчас ворвётся и скажет, что всем пора домой.

На очередной подписи дверь резко распахивается. Слышу цокот каблуков, но не поднимаю головы. Скоро будет весело. Но я все равно занимаюсь своим делом.

Знакомый резкий аромат духов заполняет кабинет.

— У тебя хоть капля совести есть? — с порога начинает мать. — Видел бы тебя отец с того света! Родной матери запретил появляться у себя дома!

— А у тебя совесть есть? — спокойно отвечаю я, не отрываясь от бумаг.

— Вот так ты разговариваешь с матерью? Я тебя растила, работала как лошадь, ущемляла себя во всём! А ты так благодаришь меня? — мельтешит перед глазами.

— Благодарят за что-то полезное. Это не про тебя.

— Я тебе глаза открыла! Сколько бы она ещё водила нас за нос? — мать резко садится в кресло напротив меня.

Меня передёргивает от её слов.

— Я не просил тебя открывать мне глаза. Мне прекрасно жилось в розовых очках. Теперь, благодаря тебе, я ненавижу собственную жену.

— Да она просто деньги из тебя тянула! Тебе что, нравится воспитывать чужого ребёнка? — с презрением бросает мать.

В груди что-то ноет из-за одного упоминании про Пашу.

Поднимаю на неё испепеляющий взгляд.

— Я не просил тебя открывать мне глаза, — чеканю, разъяряясь всё сильнее. — Мне прекрасно жилось в розовых очках. А теперь, благодаря тебе, я ненавижу собственную жену.

— Да она же просто деньги из тебя тянет! Тебе приятно воспитывать чужого ребёнка?

Я раздражённо бросаю ручку на стол. Она с глухим стуком катится по гладкой поверхности и падает на пол. Я не успеваю ответить, мать продолжает, не давая вставить ни слова:

— Думаешь, для меня это не удар? Я её как родную дочь любила! А она, наверное, со своим Димкой развлекалась. Помнишь, как ласково она с ним общалась? Как обнимались они?

— Она со всеми так себя вела, — цежу сквозь зубы, неожиданно для себя защищая жену. Я получил отрицательный тест. Это доказательство её измены. Но почему-то продолжаю оправдывать её: — Во время беременности она стала ласковой. Со всеми. И постоянно мёрзла.

— Это просто прикрытие! Вспомни, как она…

— Хватит! — резко обрываю её, вскакивая из-за стола. — Кто тебя вообще сюда пустил?

Мать замолкает, её лицо меняется. В глазах появляются слёзы, голос становится обиженным и дрожащим:

— Вот до чего мы дожили… Родную мать не пускают к сыну. Разве я это заслужила?

Я знаю, что сейчас начнётся спектакль. Слёзы, упрёки, обвинения. Я не хочу этого слышать.

— Я не хочу с тобой разговаривать, — говорю прямо и резко. — Не сейчас. Ты влезла в мою жизнь без разрешения. Будь добра, уйди отсюда.

— Слышал бы тебя сейчас твой отец…

— А знал бы он, что делаешь ты, — перебиваю её холодно.

На секунду в комнате повисает напряжённая тишина. Мы смотрим друг на друга, словно противники. В моём взгляде — злость и раздражение, в её — упрямство и обида, смешанная со слезами.

Я отвожу взгляд и нажимаю кнопку селектора на столе:

— Сообщите охране, чтобы Пятницкую Любовь Степановну больше не пускали в мой офис.

— Значит, так. Решил ещё и мать потерять? Ну и иди ты, Май…

Она резко поворачивается и выходит, громко стуча каблуками по полу. Я стою неподвижно, пока звук её шагов не стихает за дверью.

Поднимаю голову к потолку и тяжело вздыхаю.

С каждым днём становится всё только хуже.