Его (не) родной сын. Нас больше нет

Глава 49. Ангелина

— Наконец-то вы приехали! — мама радостно встречает нас на пороге, распахивая дверь. — Я уже заждалась! Покушать приготовила, везде убралась. Ты, наверное, голодная? В этих ваших больницах так кормят ужасно, всё недосолённое…

— Да, я проголодалась, — честно признаюсь, и у меня тут же урчит животик, стоит только вдохнуть запах маминой еды. Готовит она не очень, если по-честному, но сейчас я рада любой домашнятине. В той больнице кормили отвратительно.

— Я тоже! — радостно кричит Павлуша, подпрыгивая и стаскивая босоножки.

— Тогда мыть руки — и прошу на кухню! — торжественно машет половником мама, будто дирижёр перед оркестром.

Загоняю сына в ванную, вместе намыливаем ручки. Тёплая вода, пахнущее детским мылом облачко пены, его смешной серьёзный вид… Как же я соскучилась по этому всего за два дня!

На кухне стучат тарелки, звякают ложки. Пока мама раскладывает по местам обед, я быстро принимаю душ, переодеваюсь.

Уплетаю мамин обед за обе щёки. Макароны немного слиплись, котлеты чуть пересушены, но всё равно вкусно и родное.

Павлуша причмокивает и крошит хлеб на стол. А у меня в голове уже жужжит: как быть с работой?

Сегодня понедельник, я должна была выйти в офис, но всё пошло не по плану. Май за такое, конечно, не уволит, но завтра-послезавтра… Надо всё обсудить. Работать нужно, но я переживаю за ребёнка. Сначала записаться к врачу, проверить, что всё хорошо.

Наверное, надо взять больничный. Думаю, уж Май подпишет… А там выйду и вернусь в колею. И скрывать беременность уже не придётся. Правда Май теперь в покое не оставит?

Тяжело вздыхаю — то ли от переполненного живота, то ли от всего навалившегося разом.

— А десерт для нашего малыша? — щебечет мама и бережно поглаживает мой живот, который чуть выпирает после обеда. — Надо набираться сил!

Она светится, как лампочка. Так рада, что будет второй ребёнок… Даже не думает, потянем ли мы.

— Интересно, кто там — мальчик или девочка? — мечтательно прищуривается.

— Думаю, мальчик, — улыбаюсь и смотрю на Павлушу. Он у меня в меня пошёл. А второй в Мая тогда?

— Сестёнка! — восклицает сынок. И доев, слетает со стула и спешит в гостиную. Там у него дела поважнее, видимо.

— Главное, чтобы здоровенький родился, — мама выпрямляется и ласково поглаживает меня по плечам. — И с Маем помириться. Дети не должны расти без отца.

А вот почему она такая добрая…

— То есть… раньше ты сомневалась, что Павлуша от Мая, а сейчас уже нет? — поднимаю брови.

— Конечно, — отвечает как ни в чём не бывало. — Этот ребёнок Мая. Самого лучшего зятя.

— Мам…

А ты что, с кем-то кувыр… Спала? — шипит она шёпотом, округляя глаза. — Скажи мне сразу, чтобы я лишнего не взболтнула.

— Нет, конечно! Как ты могла об этом подумать?

— Вот и всё, — мама снова улыбается, открывает духовку и достаёт противень с румяной шарлоткой. — Май хороший человек. Он столько всего для тебя сделал! Ты только вдумайся… Компанию, в которой ты работала, выкупил. Долг, который на тебя повесили, закрыл. С сыном виделся, скучал, готов был принять как своего. Диван нам новый купил… С тобой носится, сблизиться пытается, а ты ни в какую.

Я молчу, глядя, как она разрезает шарлотку на аккуратные кусочки.

Кормил, косяки мои исправлял, заботился, но… В груди щемит.

— Дело не в том, что он выгнал нас, мам, — выпаливаю, стараясь говорить тише, надеясь, что Павлуша не слышит. — Он отказался от своего сына — раз. А потом, как будто это так легко, решил снова сблизиться. Два — он усомнился во мне.

Может, и второго ребёнка он считает не своим?

Я же не знаю!

— Тест ДНК-то сделал. Не из головы же, — мама поджимает губы. — Причём, видишь, тест даже не он делал, а его мать. То есть что? Он в тебе не сомневался, пока ему «доказательства» не предоставили.

Как в итоге так вышло — до сих пор не понимаю. Ответ только один — козни свекрови.

Интересно, она только мне свинью подложила или ещё и в жизнь Августа вмешалась? Это он из-за своей матери пять лет назад с Ариной разошёлся и теперь один дочку воспитывает, а?

— Мам, давай закончим, — тихо проговариваю, поднимаясь из-за стола. Сил спорить уже нет.

Прохожу в нашу комнату. На кровати сидит Павлуша — плечики ссутулились, взгляд опущен. Сердце колет, и я тут же сажусь рядом, глажу его по худеньким плечам, пытаясь понять, что с ним.

— Малыш, ты чего?

— Мама с папой больше не любят друг друга? — вдруг выпаливает он и поднимает на меня свои огромные, влажные от слёз глаза.

— С чего ты это взял, солнышко?

— Я же не дулак! — обиженно шмыгает носом.

Да, скрывать наши отношения с Маем всё тяжелее и тяжелее. Даже сын это видит.

— Солнце, у нас с папой маленькие разногласия, — признаюсь ему впервые за долгое время.

— Мы больше не бутем жить вместе? — его голос становится таким тоненьким, что почти исчезает.

Тяжело вздыхаю. Снова давят со всех сторон, как стенки лифта, застрявшего между этажами.

Я и сама всё понимаю: проглотить всё, стать нормальной семьёй ради детей. Но не могу. Просто не могу. Дайте мне время!

— Я не могу тебе этого сказать, — выдавливаю улыбку, глажу его по челке. — Но папу ты будешь видеть, обещаю. Всё хорошо.

Он крепко поджимает губки, чтобы не расплакаться, слёзы предательски блестят на ресницах.

Вскакивает с ковра и убегает на кухню, к бабушке. Наверное, поплачет у неё на плече.

А я остаюсь сидеть на диване и пялюсь в чуть пожелтевший потолок, где краска треснула тонкими паутинками.

Надоело…

Сглаживать углы. Жить в вечной лжи перед ребёнком. Притворяться, что всё нормально, когда сквозняк внутри.

Чтобы чем-то занять руки, принимаюсь за домашние дела. Механически раскладываю тарелки, собираю игрушки, протираю пыль. Записываюсь к врачу на ближайшую дату — через несколько дней. Сажусь с тетрадкой, распределяю оставшиеся деньги, которые дала мама. Цифры пляшут, как будто издеваются.

«Он тебе во всём помогает, а ты…» — снова звучат в голове мамины слова.

Теперь уверена на все сто: и эти деньги — его. Даже после того, как мы поругались, он всё равно рядом, молча подставляет плечо, помогает мне.

Закусываю губу.

Хватит.

Орудуя тряпкой на подоконнике, гляжу во двор — и невольно цепляюсь взглядом за фигуру, сидящую на лавочке у подъезда.

Май? Что он здесь забыл? Я же точно видела, как он уезжал пару часов назад, когда привёз нас домой.

Сердце дергается. В горле горячеет.

Что ты делаешь, Пятницкий?

Как по щелчку — пискнул телефон.

Звонок. От Пятницкого. Сбрасываю, не желая сейчас говорить.

Чувствую на себе его взгляд — тянущийся к окну, настойчивый. Мы встречаемся глазами, и я резко отворачиваюсь, как какая-то беглянка.

Чего он опять душу травить приехал?

Опускаюсь на диван, пытаюсь отдышаться, сглатываю ком в горле.

Приходит сообщение:

«Давай поговорим».

Опять? О чём?

Он уже просил прощения, но… я не простила.

Роняю голову на подушку, прикрываю глаза. Хочу исчезнуть.

В комнату неожиданно влетает мама с Павликом.

— Там Май приехал, под окнами сидит, — сообщает мама.

— Я знаю.

— Так выходить собираешься?

— Нет. Пусть сидит. Я его не звала.

Он наверняка не знает код от двери. Только если с кем-то из соседей не проскользнёт.

— Мам, папе холодно не будет? — обеспокоенно спрашивает сынок, прилипая к подоконнику. За окном пасмурно, тянет сыростью. Осень на носу, тучи тяжёлые, дождь собирается.

Плохая погода стала для меня чёртовым триггером. И почему именно сегодня он решил приехать?

— Станет холодно — пойдёт в машину, погреется, — равнодушно выпаливаю, прикрывая глаза ладонью. Хочется спрятаться под одеяло и сказать, что меня здесь нет.

Мама с сыном тяжело выдыхают и уходят, поняв, что я непоколебима и не пущу его. Тяжелее то, что я теперь одна против двоих домочадцев.

Лежу, думаю обо всём на свете.

Сколько он там уже сидит? Или уже ушёл? Май нетерпеливый.

Встаю, подхожу к окну. И у меня вытягивается лицо от удивления: он всё ещё сидит на лавочке.

И гром, как назло, гремит в небе, глухо катится. Дождь вот-вот начнётся…

Ничего, быстрее уедет.

Отхожу от окна, открываю погоду в телефоне. И как по щелчку — первые капли начинают барабанить по стеклу. Сначала робко, потом чаще.

Всё, теперь точно вот-вот уедет.

Иду на кухню, ставлю чайник, открываю холодильник, скольжу взглядом по полкам.

Дождь усиливается. Переходит в ливень.

Павлуша с мамой опять висят на подоконнике, щурятся в серую завесу, разглядывая — ушёл он или нет.

— Ну может пустим его? — жалобно тянет Павлуша, косясь на меня.

Он ещё там?

Бросаю взгляд мельком. И правда, всё ещё сидит. Даже в машину не пошёл. Мокрый до нитки, упрямый, как камень.

Ну и что он пытается мне доказать?

— Нет, — шепчу, доставая йогурт. Голос срывается. Ухожу в свою комнату, хватаю телефон. Ничего от него больше не пришло. Не хочет быть навязчивым?

Быстро набираю:

«Чего добиваешься?»

Пять долгих минут тишины. Только гром, дождь и тикающие часы.

Наконец приходит его ответ:

«Хочу увидеться с вами. Соскучился».

Соскучился он!

«Не уйду отсюда, пока не пустишь».

Хотела бы я сказать, что не сдамся, но… сердце неприятно колет.

Взгляд то и дело цепляется за вечернее небо, за огромные тёмные тучи и за дождь, что барабанит по крышам. На асфальте уже образовались лужи, ветер стал сильнее.

Даже если он сейчас уйдёт, завтра, как минимум, встанет с больным горлом. А там и температура, и… брр. Он вообще мозгами думает?

Сколько там на часах? Уже девять вечера. Нет, он точно сдастся через пять минут…

Да только этот болван всё сидит и сидит.

— Ну ма-а-ам! — кричит мне Павлуша в спину. И я сама закусываю губу, начинаю переживать за этого болвана. А если пневмония? На жалость давит! И ведь я ведусь…

— Ладно, — выдыхаю и протягиваю телефон матери. — Сама ему открывай, если хочешь.

— Мы его сами встретим, да, Павлуш?

— Да! — лепечет сын, захлёбываясь радостью.

И через минуту их как ветром сдувает. Дверь гулко хлопает, и они уже сбегают по лестнице вниз, топочут, а я незаметно подхожу к окну.

Из-под козырька вижу Павлушу, который, шмыгнув в дождевик, выскакивает на улицу. Он хватает папу за ладонь и радостно тянет его внутрь. А Май стоит растерянный, удивлённый — конечно, я же держалась до самого конца.

Смотрю на время — уже полдесятого. Он просидел тут полдня. Идиот.

— Папа, ты дулак! — звучит одобрительный, очень серьёзный тон моего сына в подъезде. Эхо разносит каждое слово. — Бистла купаться! Заболеешь!

— Дай только с мамой твоей увижусь, — слышу его хрипловатый голос.

Появляюсь в коридоре — и сразу вижу Пятницкого. На лице — усталость, капли дождя на ресницах, волосы прилипли ко лбу. Но при этом, при виде меня — лицо озаряет глупая, счастливая улыбка.

— Привет.

Он издевается! Умнее ничего не придумал?

— Иди в душ, а то заболеешь, — сердито и недовольно шепчу. Детский сад! — Я пока поищу сухую одежду.

Отпустить его в мокром — совесть не позволяет. И пока он больше ничего не вытворил — направляюсь в мамину комнату. Останется он здесь только на полчаса! И то, чтобы переодеться! А потом поедет домой.