Его (не) родной сын. Нас больше нет

Эпилог

Пять месяцев спустя

— Я здесь, — шепчет Май, гладит большой ладонью мой лоб, убирает влажную прядь с виска. Пальцы тёплые, запах его парфюма немного успокаивает. — Дыши со мной, Ангелина. На счёт три.

— Я дышу, — выдыхаю, хотя голос дрожит и сбивается. — Дышу.

Схватка уходит и снова возвращается, сильнее, горячей волной накрывает снизу вверх. Я чувствую, как в груди поднимается страх — острый, колючий — и одновременно распускается радость: возможно, скоро это кончится, и я увижу свою малышку.

Ничего. Надо потерпеть. Ради дочки.

— Ещё немного, — говорит акушерка, опуская руку на мой живот. Голос у неё спокойный, бодрый, и от этого кажется, что одна лишь я не могу держать себя в руках и паникую. Даже Май держится. — Головка уже близко, ты молодец. Когда скажу — потужишься.

Я киваю. Слово «ещё» я слышу, кажется, бесконечное число раз. Май прижимается лбом к моему виску, шепчет на ухо — короткие, ласковые подбадривающие слова.

— Сейчас, Ангелина. На следующей схватке тужься.

— Вместе, — шепчет Май так уверенно, будто это не он несколько часов назад трясся, как осиновый лист. — Раз, два…

Схватка вонзается в меня острой болью, как нож. На секунду выключает все чувства — я будто становлюсь прозрачной, как стекло. Тужусь, опираясь на его голос, на его ладонь, сжимающую мою, и всё пространство сужается до этого белого света, дыхания и ритма моего сердца.

— Я смогу, — шепчу. И это не вопрос. Это клятва самой себе.

— Ты уже смогла, — отвечает Май. — Почти.

Немного отпускает, и я проваливаюсь в мягкость простыни, ловлю воздух, будто он может убежать. Передышка. Господи, мне нужна передышка…

Ещё немного.

Схватка — короткая, решительная. И я изо всех сил сжимаюсь, делаю последний рывок.

И — вдруг — облегчение. Мир меняется по щелчку. Уши закладывает, всё вокруг как в толстой вате, только лампы над головой мерцают, как звёзды. Но сквозь вату я слышу его.

Крик. Крик моей малышки — звонкий, живой, целый мир разрезает пополам.

— Май, — выдыхаю радостно, смотрю на мужа, и в груди светлеет. — Мы сделали это!

— Сделали, сделали, — шепчет, со страхом поднимаясь со стула и переводя взгляд на ребёнка.

— Девочка, — говорит акушерка, и я смеюсь, и плачу, и опять смеюсь, потому что вот она. Долгожданная малышка. — Поздравляю.

Дочка…

Этот спор Пятницкий выиграл, к сожалению. Поэтому последние месяцы ходил, как гордый павлин.

Мне кладут малышку на грудь — влажного, тёплого птенца, — и она сразу ищет меня щекой, носом, ротиком, смешно морщит лобик. Я касаюсь её волос — они мягкие и тёмные, слегка мокрые.

— Здравствуй, — говорю и удивляюсь, как у меня ещё есть голос. — Здравствуй, любовь моя.

Май кивает без слов, целует меня в висок, в лоб, в уголок глаза — торопливыми, благодарными поцелуями. Но её — не решается, боится дотронуться.

— Ты… — он не может договорить, просто улыбается широко, как мальчишка. — Ты невероятная, Апрелька.

— Мы, — поправляю. — Мы невероятные.

Акушерка мягко напоминает, аккуратно придерживая крошечное тельце:

— Пуповина, папа. Перережете?

Май переводит взгляд на меня. В его глазах — страх.

Мы разговаривали с ним на эту тему. Перережет ли он пуповину на партнёрских родах. И там, в спальне, наедине, он был уверенным и сильным. А сейчас растерян, слаб и не знает, что делать.

— Попробуешь? — шепчу.

— Я не знаю, — сглатывает. — Да. Давай попробуем, господи…

Он хватается за голову, собирает себя по частям. Берёт себя в руки. Акушерка кладёт рядом блестящие ножницы, спокойно объясняет, что и как делать, куда поставить зажимы. Май слушает, кивает, и это так трогательно — у него дрожат руки.

Он смотрит на меня.

Я жмурюсь, закрываю глаза.

Мне тоже страшно.

Эту минуту, что он собирается, тянется, как вечность.

Звук — сухой щелчок.

Всё. Можно выдохнуть.

Теперь она — маленькая отдельная личность, маленький человечек. Наш человечек.

— Всё, — шепчет акушерка. Я открываю глаза. — Замечательно. Поздравляю, мама, папа.

Май кладёт ножницы, возвращает ладонь на моё плечо, будто проверяет, что я всё ещё здесь, настоящая. Я слабо смеюсь, без сил. Благо вторые роды прошли намного проще, чем первые, хоть и показались бесконечными.

— Привет, — он смотрит на нашу девочку, тянется, но снова не решается. — Привет, маленькая.

Она отвечает ему крошечным звуком, смешно шевелит губами, ищет грудь, и я помогаю ей — опыта уже хватает. Она делает первый серьёзный глоток, морщит носик, и моё сердце расплавляется.

Май на эмоциях целует именно меня — за старания, за ночь без сна, за то, что подарила ему дочку.

— Я люблю тебя, малышка, — обращается именно ко мне.

Я слабо улыбаюсь. Не могу ответить — сил нет. Всё тело обмякает, и я впервые за эту бешеную ночь позволяю себе расслабиться.

Привожу себя в порядок и ещё раз заглядываю в зеркало. Щёки румяные от волнения, глаза блестят. Уже наряженная доченька лежит на своём месте, сопит крохотным носиком, а я заканчиваю сборы к выписке.

Радостный день, мы должны выглядеть бесподобно. И я, и малышка.

Оглядываю себя с ног до головы.

Чего-то не хватает.

Точно… Достаю из сумочки кольцо — то самое, которое пылилось там долгие месяцы. Сердце вздрагивает, когда надеваю его на палец.

Думаю, Май обрадуется, когда увидит его у меня на руке.

Назад пути уже нет. Хватит мариновать его.

Он искупил свою вину, вернул моё доверие. Даже согласился на партнёрские роды, хотя боялся так, что готов был улететь в другую страну, лишь бы не видеть нашу синюшную после рождения доченьку. Но нашёл в себе смелость.

Он долго извинялся, делал всё, чтобы я забыла тот день. В один день совсем сошёл с ума и переписал на меня весь свой ювелирный бизнес. Сказал, что без меня ему не нужны никакие деньги.

А потом вдогонку бросил, что если я вдруг психану и уйду от него, у меня были деньги.

А о себе совсем не подумал! Хоть остался генеральным директором.

Павлуша тоже не остался без подарка, и уже в четыре года обзавёлся собственной трёхкомнатной квартирой. Конечно же, оформленной на меня, но это лишь формальности.

— Вы готовы? — влетает в палату медсестра. Я киваю; мне помогают собрать мою Юлианну. Нам так понравилось это имя, что мы почти не думали — сразу решили: будет Юлианна. Всё же лучше, чем Апрелька под номером два.

Дочка решила поиздеваться надо мной: ПДР поставили на дату моего рождения, но, слава богу, её день рождения случился намного раньше моего. Захотела поскорее вырваться на свободу, маленькая торопыга.

Я застёгиваю весеннее пальто, беру сумки и, пока медсестра несёт малышку, выхожу из палаты. В коридоре пахнет цветами. И я даже знаю от кого они, судя по огромному букеты в руках мужа.

Тут же меня встречает неугомонный Май: выхватывает у меня вещи, будто боится, что я перегружусь. Отдаёт мне цветы, единственное, что сейчас могу носить тяжелое, по его мнению.

Мы не виделись всего пару дней, а он уже на взводе, соскучился, рвётся скорее увидеть доченьку.

— Дома посмотришь, — шикаю на него, улыбаясь. — А где Павлик?

— С твоей мамой на улице ждёт.

— А свекровь приехала?

— Самая первая уже у больницы стояла.

Я улыбаюсь шире. Мы с ней стали общаться реже с того дня, но я не запрещаю ей дарить Павлику подарки и приезжать на праздники. Каждый раз она спрашивает разрешение. А перед рождением дочки я сама написала ей: приезжайте. Всё же это её внучка. Родная.

Не она желала нам зла, а ошибки прошлого.

Кстати, об ошибках. Ту женщину, которая едва не разрушила нашу семью, посадили на пять лет. Это была не первая её фальсификация. Пострадало немало людей: кому-то она подделывала результаты из-за денег, кому-то — из-за личной неприязни. Вот как Маю… Уверена, ему она переписывала результаты с особым удовольствием. Но назло ей мы всё ещё вместе.

Мы выходим из больницы, и тёплый солнечный апрельский день обнимает нас с порога. У крыльца стоит вся наша семья: моя мама держит за ручку Павлушу, рядом свекровь и Август. Без его дочки — странно, но, наверное, в саду.

Со всех сторон — радостные возгласы. Меня тут же облепляют, заглядывая в кокон.

— Ну красавица, — щебечет мама, едва сдерживая слёзы.

— В Ангелину вся, — с гордостью говорит свекровь. — Май у меня страшненький родился, а она — красивая.

— Мама, — осекает её Август. Даже в его спокойствии слышится нотка осуждения. — Хватит. Мы оба знаем, что он из дет дома. Не делай вид, что рожала его сама.

Я тихонько смеюсь, боясь разбудить малышку. Май фыркает, но улыбается — привычная семейная пикировка.

— А я! А я! — подпрыгивает вокруг нас сынок. Май ставит сумки на землю, подхватывает Павлика и приподнимает, чтобы тот заглянул на сестрёнку.

— Вау-у-у… — шепчет он, широко раскрывая глаза. — А когда я смогу её подежать на луках?

— Чуть попозже, сыночек, — глажу его по макушке. — Когда она научится головку держать.

— А это сколо?

— Для тебя — очень скоро, — улыбаюсь. — Мигом. Только моргнёшь — и всё.

Павлик довольно кивает, прижимается ко мне щекой. Ещё немного любуется сестрёнкой.

— Ну что, домой? — спрашивает мама. — Мы там вам с Любовью наготовили, на неделю хватит. Отдохнёшь как раз, дочкой займёшься. Всё вымыли, прибрались.

Маму не узнать. Устроилась на работу, приняла нашу помощь с Маем в ремонте, похорошела, светится. И уже месяц не курит. Не знаю, в чём дело, но как-то Павлуша рассказывал, что баба собиралась на свидание с каким-то дядей… Если она найдёт мужчину в свои годы — я буду только рада.

— Сейчас вещи в багажник закину.

Май хлопочет у машины, перекладывает пакеты, а бабушки не могут успокоиться. Просят подержать внучку, шепчут ей на ушко ласковые слова. Свекровь будто распирает изнутри — глаза блестят, улыбается и вдруг вот-вот заплачет, но брать не решается: всё ещё считает себя виноватой, руками мнёт край платка.

— Ну дай внучку! — никак не угомонится моя родительница. Приходится пойти на уступки, дать Юлианну бабушке.

А сама, пока руки отдыхают, спешу к машине, заметив двух братьев. И обнимаю Мая со спины, невольно подслушиваю разговор двух братьев.

— Почему не поедешь? Праздник же. Машу заберёшь и возвр… — не успевает договорить мой муж, потому что я его обнимаю.

Кажется, я помешала?..

— Не могу к вам поехать, — отвечает Август. — Дела. Да и Ангелине сейчас отдых нужен, а не суета.

Что есть-то есть… Мы решили отпраздновать выписку не сегодня, а через недельку, когда обвыкнемся. Сегодня мне правда хочется в нашу спальню и спокойно выспаться.

— Серьёзное что-то? Помощь нужна? У меня юрист хороший есть, — закидывает брата вопросами.

— Да нет. Просто… Арину встретил.

Арину? Его бывшую жену?

Вот это да! Мы не виделись с ней лет пять. Когда я познакомилась с Маем, они с Ариной уже были пять лет в браке. А потом что-то случилось. Арина ушла, оставила Августа и Машу одних. Пятницкий никогда не рассказывал, что у них произошло, поэтому это — тайна, покрытая мраком. Официальная версия — не сошлись характерами. Но не могла же мать оставить своего ребёнка, особенно того, которого так сильно ждала!

— А у тебя её номера нет? — вступаю я в разговор, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё зашевелилось. — Я бы хотела пригласить её к нам. Давно не виделись, поболтали бы.

— Нет, но я передам ей. Ладно, простите, мне ехать надо. Ещё раз — с рождением дочери! — Август легонько хлопает меня по плечу, и я улыбаюсь.

Хороший у мужа брат — не перестану повторять.

Мы прощаемся, а я всё не могу угомониться. Наши уже расселись по местам, мотор урчит, а я не сдаюсь:

— Интересно, почему Арина Машу оставила? Ничего не знаешь?

Май обнимает меня за талию, его ладонь тёплая, уверенная.

— Чужая семья — потёмки, да? — мягко говорит он, глядя прямо в глаза.

— И тебе никогда не было интересно? — я упрямо прикусываю губу.

— Меня интересует только моя семья, — выпаливает Май, берёт мою ладонь и подносит к губам. Оставляет лёгкий поцелуй — и тут же округляет от шока глаза.

Наконец-то! Заметил!

— Ты его… надела? — шепчет он, будто боится спугнуть.

— Ага, — улыбаюсь и выкручиваюсь из его рук, пряча смех в плечо. — Заслужил.

На его лице расплывается самая счастливая улыбка из всех, что я когда-либо видела. Глаза светятся, будто в них зажглись маленькие огоньки.

Он подходит ко мне и обнимает за талию. Прижимает к себе — так крепко, что у меня перехватывает дыхание. Сердце стучит, как маленький барабанчик, а в груди невыносимо тянет.

Как же жизнь над нами посмеялась… Пыталась разлучить. Но наши чувства оказались сильнее нас, сильнее обстоятельств.

— Люблю тебя. И буду повторять это десятки тысяч раз, — шепчет он и едва касается моих губ лёгким, невесомым поцелуем. Знает, что у нас много зрителей из машины.

Обнимаю его за шею, тянусь, целуя в уголок губ.

— И я, — шепчу в ответ, смело произнося те самые слова. — Тоже люблю тебя.

Конец.