Его (не) родной сын. Нас больше нет

Глава 54. Ангелина

— Наконец-то я тебя выгоняю! — весело произносит мама, подавая мне сумки. — Уже устала от вас, честное слово. Высплюсь наконец-то, хоть не придётся теперь рано утром вскакивать, когда Геля на работу собирается.

Да она больше всех радуется! Ей теперь можно всё, что захочет, как раньше. И курить в квартире, чего я ей запрещала.

— Спасибо, что за ней присмотрели, — говорит Май, принимая сумку, и быстро закидывает её в багажник. Откуда у нас столько вещей, не понимаю… Я уходила с одним чемоданом и сумкой, а возвращаюсь ещё с тремя коробками сверху.

— Кто за кем присматривал… — бурчу, усаживаясь в машину. Павлика я уже пристегнула в детское кресло. Его родное, любимое. Сидит на своём излюбленном месте, серьёзный, как шофёр, смотрит мультики на планшете, вмонтированном в спинку сиденья. Ножками болтает, губы поджимает, будто важные дела решает.

Май ещё о чём-то переговаривается с мамой, машет ей на прощание и возвращается к нам. Заводит мотор, пристёгивается, наклоняется ко мне и целует в щёку.

— Прости, толком не поздоровался.

Я и не заметила. Меня сейчас совсем другое гложет, прямо изнутри щекочет — нетерпение.

— Как съездил? — выпаливаю.

Сегодня Май должен был увидеться с той самой Леной из лаборатории. Пятницкий хотел лично поговорить, в глаза посмотреть, разобраться.

— Паршиво, — кривится он и трогается с места. Пальцы на руле белеют. — Еле-еле выбил свиданку. Как увидела меня — глаза в пол, за охранника спряталась и сказала, что общаться не будет. Чуть не убежала.

— Вот и не надо было туда ехать, — скрещиваю руки на груди, упрямо. — Я же говорила. Что ей теперь сделаешь? Её сама жизнь уже наказала. Сколько ей дают?

— Пока до двух лет лишения свободы.

С одной стороны — вроде много. А для того, что она делала… словно и мало.

— Но если выяснится, что она фальсифицировала результаты в судебных экспертизах, тогда до пяти.

— И такое может быть?.. — у меня мурашки по спине.

Человек не защищён. Как будто ты просто цифра в чьих-то бумажках. А кто-то взял и решил поиграть твоей жизнью. Ужасно. Сколько матерей из-за такого алиментов лишаются, сколько семей трещит…

— Что же за люди такие, — шепчу. — Другим жить не дают.

— Хочу через две недели съездить на суд, — говорит Май, не отрывая взгляда от дороги. Голос глухой, как будто в нём камешек катается. — Хочу лично услышать, сколько ей дадут.

Он злится. Я понимаю. Я тоже злюсь. Но не умею желать зла. Даже тем, кто его заслужил.

— Я с тобой, — выпаливаю. Сердце ёкает. Боюсь, что что-нибудь случится. Вдруг Пятницкий сорвётся? Ударит её? Он женщин не бьёт… но мало ли. А потом и его посадят?!

— Ерунды не говори, — хмурится, щурится на дорогу. — Беременной женщине там не место. И ничего не случится. Я просто хочу убедиться, что она больше никому жизнь не сломает.

— Ладно, — выдыхаю. Нервы нам сейчас ни к чему.

Мы заминаем тему. Перескакиваем на другое: что купить, где остановиться, как у Павлика с садиком будет.

Так и доезжаем до родных ворот.

Я едва дождалась — выскакиваю на улицу, хочется скорее, домой, в свои стены. Отцепляю сына. Пока Май уносит чемодан и коробку, я решаю помочь, хватаю сумку с детскими вещами.

— Ты куда сумку схватила? — осекает меня Май и буквально выхватывает её из моих рук. Брови домиком, голос строгий, но в глазах — тревога. — Я же сказал, сам всё перетащу. Вещей у вас не так много, сам справлюсь. Ты береги себя. И его.

Он касается кончиками пальцев моего живота — осторожно.

Тяжело вздыхаю от обилия опеки. Вот за что не люблю беременность — все сдувают с меня пылинки. А я не хочу! Я не хрустальная ваза, я в полном порядке. С другой стороны — тяжести и правда таскать нельзя. А ещё с другой — ну не тяжёлая же она, эта сумка!

— И не смотри на меня так, — укоризненно произносит Май, ловко хлопая багажником, будто ставит точку в споре.

— Мам, пошли быстрее! Там комната, игушки! — Пашка вцепляется в мою руку своими тёплыми пальчиками и тянет к дому, едва не подпрыгивая от нетерпения.

Я спешу за ним. В доме всё сияет, как в рекламе моющих средств, пахнет чем-то свежим и лимонным.

— Ты нанял клининг? — поднимаю бровь, уже заранее подозревая подвох.

— Чтобы ты, приехав, не начала драить всё подряд, — спокойно отвечает Май. — А-то тут был хороший такой слой пыли…

— И что мне теперь здесь делать?! — возмущаюсь, но улыбка всё-таки проскальзывает.

— Раскладывать свои вещи по местам и… думать над комнатой для девочки, — он делает вид, что говорит мимоходом, но глазки-то блестят.

— Мальчика, — скрещиваю руки на груди и корчу серьёзную физиономию.

— Девочки, — не сдаётся, перехватывает чемоданы и сразу тащит их на второй этаж, к нашим комнатам.

Павлуша, как маленький метеор, мчится туда же. Ему не терпится попасть в свою комнату, добраться до своей мини-игровой.

А я… я хочу в свою гардеробную! И ещё — на свою кухню! Проверить баночки, полочки, достать любимую сковороду, вдохнуть запах дома.

— Посмотрим, — хмыкаю, доверившись своей интуиции.

Сама не знаю, как мы доходим до нашей спальни. Сын промчался мимо — только пятки блеснули — и исчез за дверью своей комнаты, откуда уже слышится радостный возглас.

Мы с Маем остаёмся вдвоём, и я вдруг ловлю себя на том, что неловкости больше нет. Где-то растаяла. Два дня уже как после того разговора — и вроде бы ничего не изменилось, но внутри стало ровнее, тише.

Я готовилась к переезду, Май поселился у нас в квартире.

Мама теперь трясётся над ним: ходит, в макушку целует, повторяет, какой у неё зять хороший, прямо сокровище. Радует, что в последний месяц она напрочь забыла о картах и перестала общаться с соседом. Одумалась, наконец? Очень надеюсь. Мне хочется для неё лучшей, спокойной жизни, а не тех рамок и запретов, которые нам пришлось выставить ей до этого.

— Так, ну ты мне тут не нужен, — говорю Маю, оглядываясь по сторонам и уже мысленно раскладывая вещички. — Иди пока продукты в холодильник разложи. Потом что-нибудь приготовим вместе. А то Паша нас посадит за диван и заставит смотреть мультики.

— Есть, мэм, — он смешно отдает честь, ставит чемодан и, улыбаясь краем губ, уходит на кухню.

Я принимаюсь за своё. Духи отправляются на туалетный столик. Домашняя одежда перелетает в шкаф.

Заглядываю в гардеробную, провожу ладонью по гладкому дереву полок и невольно улыбаюсь. Из комнаты Паши доносится шорох от детских игрушек и радостное бормотание — он уже строит свои миры из машинок и кубиков.

Что ещё надо ребёнку для счастья?..

Сад! Конечно, сад. Мы хоть и переехали, но я собираюсь найти сад поближе и всё-таки водить его туда.

За последние дни я хорошенько подумала и решила: это необходимо. Ему — чтобы общаться с другими детьми, не скучать со мной дома.

Мне — чтобы не закиснуть. Нужно заняться своим делом. Сидеть с ребёнком в четырёх стенах я теперь не смогу. Мне нужен движ, мне нужен рост. Пока ещё не знаю, в какой сфере буду развиваться, но стремление точно есть.

Какой урок я вынесла из всего этого? У любой женщины должна быть финансовая подушка и независимость. И пусть я верю, что Май больше не совершит подобной ошибки… Мне не хочется теперь зависеть от мужа. Хочу стоять рядом — не за спиной. Равной. Сильной.

Развесив все вещи, хватаю сына и бегом спускаюсь на кухню. Сворачиваю за угол и замираю: Май стоит прямо у открытого холодильника с пачкой разбитых яиц у ног. Он с серьёзным видом трёт её шваброй, размазывая склизкий белок по плитке.

— Хорошо, что мы взяли две упаковки, — улыбаюсь и подхватываю тряпку, чтобы помочь. — Полкухни накормил.

— Это ты меня своей неуклюжестью заразила! — бурчит он, но беззлобно, смеётся.

— С кем поведёшься, того и наберёшься, — показываю ему язык. — Ладно, быстро убираем и будем готовить. Хочу сегодня испечь куриную самсу!

— Я та-а-ак соскучился по твоей еде, ты не представляешь, — с предвкушением шепчет, уже позабыв о грязи на полу.

Улыбаюсь и помогаю мужу прибраться. И тут начинается хаос. Май безрукий — ломает всё и делает всё не так. Я и забыла, что на кухне он как слон в посудной лавке: шумный, неповоротливый, всё ломает. Всё, что он умеет делать восхитительно, — жарить шашлык. И, да, заниматься мясом. Хоть курицу нарезал нормально… правда, умудрился порезаться!

— Не трогай! — шиплю и хватаю его за палец. Подставляю под струю воды. — Надо перекисью залить и пластырь нацепить.

— Женщина, да это маленький порез, успокойся.

Фуф, да, что-то я завелась и совсем забылась. Опять забота над другими взяла вверх.

Павлуша тем временем сидит на стуле, как маленький пекарь, и спокойно играет с комком теста. Лепит чьё-то лицо — то ли кошечки, то ли собачки, непонятное, но такое старательное. Щёки в муке, ресницы белые, нос кнопкой.

Тянусь за мукой, поднимаю пачку и насыпаю на стол. Белое облачко взлетает, и вдруг оттуда что-то вываливается и звонко цокает о столешницу.

Не поняла…

Осторожно, ногтем, подцепляю, и в ладони вспыхивает знакомый блеск.

Это что… моё кольцо?

Чего? Откуда? Я же его сдавала!

Поднимаю глаза на Пятницкого. Он тут же делает вид, что занят луком.

— Что? — спрашивает, невинно хлопая глазами.

Я молчу и просто смотрю. Под моим взглядом он сдувается и виновато усмехается:

— Я не придумал, куда его ещё спрятать, кроме муки.

— Оно как тут оказалось? Я же сдала его в ломбард…

— А ты забыла, какой у меня бизнес? Напомнить? — он криво улыбается, вытирая руки о фартук. Ему идёт, кстати.

Я-то знаю, что он тесно связан с ювелиркой, но чтобы среди тысячи ломбардов выловить одно кольцо…

— Ты его выкупил?

— Ага, — улыбается шире. — Сердце кровью облилось, когда представил, что его будет носить другая женщина.

Такая мелочь, а у меня горло перехватывает. Это кольцо — наше связующее звено. Вот чего мне не хватало. Вот что скребло изнутри, вызывало дискомфорт: не было привычного клейма на пальце. Пусто.

Сжимаю его в пальцах. Оно тёплое от моей кожи, и почему-то чуть дрожат руки.

— Не надевай его пока, — мягко говорит Май, не поднимая глаз и продолжая неловко шинковать лук, от которого выступают слёзы на глазах. — Пусть полежит, покроется пылью. Если ты пока не готова — я не тороплю. Мне нужно снова завоевать твоё доверие. Когда я буду окончательно прощён — тогда и наденешь. Договорились?

Меня согревает, что он идёт на уступки, не давит, не торопит. Даёт время свыкнуться, снова начать доверять.

Я кладу кольцо на чистую салфетку у края стола. Подхожу к нему ближе и тихо прижимаюсь виском к его плечу — как благодарность. Молча, продолжая готовку с потеплевшим на душе чувством облегчения.