Его (не) родной сын. Нас больше нет

Глава 52. Ангелина

Сама углубляю поцелуй — будто ныряю с головой. Хочу забыть все обиды и боль. Чтобы шагнуть вперёд, иногда нужно отпустить то, что тянет вниз.

Мама права. Он всегда был рядом, несмотря на то, что натворил. Он раскаялся, старается быть лучше. Что ещё ему сделать, чтобы я простила? Валяться в ногах? Нет, такой мужчина мне не нужен. Отказаться от матери? Уверена, после случившегося он сделал это сам. Если вспомнить слова Любови — так и есть.

— Стой-стой, — шепчет Май в коротком перерыве, останавливая наш поцелуй.

Впервые я в такой ситуации, когда Пятницкий в ясном уме. А я вот забылась. Его ладони обнимают меня за талию, пальцы лениво гуляют по спине, от них тепло растекается по коже.

— Если мы зайдём дальше, я уже не остановлюсь.

Я знаю, у него с тормозами беда. Особенно когда дело касается нас.

— Пятницкий, я не пойму: кто мириться хочет — я или ты? — выпаливаю, сама слышу в голосе колючки.

— Я, конечно, — растерянно отвечает. — Но…

Его ладонь скользит на животик.

— Тебе же нельзя. Я переживаю.

— Три недели прошли, — успокаиваю его. — Я недавно была у врача, всё нормально. Постельный режим он разрешил.

— Постельный режим — это секс?

— Нет, блин, поваляться и посмотреть кино.

— Какое хочешь? — вдруг выпаливает слишком серьёзно.

— Ты… — у меня внутри закипает с каждой секундой. Отстраняюсь, отворачиваюсь, чувствуя себя глупо.

Сильные руки снова обхватывают меня за талию, прижимают к себе, а его бархатистый смех будто заполняет всё нутро, успокаивает.

— Я шучу, Апрелька, — шепчет у самого уха. — Соскучился по тому, как ты злишься.

И в шею целует. Так мягко-мягко, что мурашки табуном бегут по всему телу, дыхание сбивается.

— Пошли в нашу спальню.

«В нашу спальню»… Звучит так по-домашнему, так вкусно, что я сразу киваю. На ходу скидываем одежду. Мой свитер остаётся на диване, как и его водолазка. По пути воюю с джинсами, путаюсь в штанинах, под смех Мая, наконец, выпутываюсь и швыряю их куда-то в сторону.

— Я уже и успел забыть, какая ты неуклюжая, — смеётся, целует в губы и буквально несёт в спальню.

Тут ничего не изменилось с того дня, как я собрала вещи и ушла. Как будто он и не жил здесь всё время. Надо будет вернуть на туалетный столик свои духи — без них тут пусто, как-то не по-нашему…

Май аккуратно укладывает меня на постель, нависает сверху, обжигая своим взглядом с головы до ног. Разглядывает, смакует каждый миллиметр тела.

— Ты ужасно красивая, — шепчет, так искренне, что у меня внутри всё сжимается и раскрывается одновременно. Я в себе ничего такого не вижу, но рядом с ним хочется верить.

— Я поправилась, — шепчу, водя пальчиками по его плечам, чувствуя под кожей живые мышцы.

— Пришла в норму после того ходячего скелета, — шепчет, играясь со мной в ответ и ведёт ладонью от шеи до мягкой груди, которая моментально откликается на его ласку.

— Все твои роллы, — смущённо отвечаю и получаю поцелуй в губы.

Пятницкий, которого я в постели всегда называла животным, сегодня аккуратничает. Нежно, мягко, осторожно. Его ладони скользят по моей коже, будто боятся спугнуть, губы целуют до сладкой болезненности. Он медленно освобождает меня от одежды, и с каждой секундой внутри разгорается искра, превращаясь в огонь.

А я хочу большего.

И это моё осознанное решение.

Не сдуру, не на гормонах. В ясной голове я выбираю: начать всё сначала.

Бабочки в животе снова поднимаются крыльями, щекочут изнутри, и от этого кружится голова. Я вдыхаю его — запах тёплой кожи, родного крема после бритья, что-то домашнее, успокаивающее.

Это мой муж. Отец моих детей. И я знаю одно — я дома. Там, где мне и должно быть. Под его руками, под его поцелуями, которые сыплются всё ниже, к линии трусиков, что он берег напоследок.

Он выпрямляется, садится передо мной, кладёт ладони на мои колени. Смотрит внимательно, серьезно, держится из последних сил.

— У тебя последний шанс. Не передумала?

Мотаю головой. Нисколько.

И ни о чём не жалею, когда его опытные руки и язык бережно, терпеливо доводят меня до пика. А потом мы снова становимся одним целым — как раньше. И все мысли исчезают, растворяются, будто их и не было.

Этой ночью мы любим друг друга заново. Как в наши первые, безумные дни — полные насквозь тёплой страсти, жадности и шёпота на ухо. Мы будто воскресаем, как фениксы: сжигаем старую боль, выходим из пепла — и… живём новую жизнь.

— Соня, вставай, — утро встречает меня поцелуями в плечо.

— Не могу, — бурчу, даже глаза открыть не в силах.

Кажется, будто я вчера целый день в спортзале пахала. Хотя мы всего лишь… любили друг друга.

И это при его бережности!

— Какая ещё Соня? — спохватываюсь, приподнимаюсь и поспешно прикрываюсь простынёй.

— Ты, — хрипло смеётся Май.

— А… — протягиваю.

Боже, проснись, тряпка!

Легонько хлопаю себя по щекам и щурюсь на свет.

— А чего ты так рано?

— Рано? Десять утра.

— Ого! Я столько в жизни не спала!

— Родные стены дали выспаться.

— Это всё любимая кроватка… — довольно похлопываю по мягкому матрацу.

— Вот-вот. Давай вставать. Приготовим завтрак и к Павлуше поедем. Думаю, после сегодняшнего… — он берёт мою ладонь и целует в центр ладони. — Можно говорить о переезде домой?

Губы сами расплываются в улыбке.

— Можно.

Май резко вскакивает с кровати, на ходу накидывает трусы — привычка, вдруг сын вбежит? — и, не давая мне опомниться, подхватывает меня на руки. Я смеюсь, цепляюсь за его шею, прячу нос в плечо.

— Пошли.

— Дай одеться хотя бы.

— Кто тебя увидит здесь?

— Прохладно же! Отопление ты не включал?

— Забыл, — бурчит он и отпускает меня на пол. Ледяной пол сразу кусает ступни. Я, поёживаясь, подхожу к шкафу, вытаскиваю его рубашку и накидываю на голое тело. Тёплая, пахнет им — кофе, дым, что-то терпкое, родное. Пока Май, подпрыгивая на ходу, несётся в котельную включать отопление, по дороге нахожу свои трусы. Хоть не порвал — уже радует.

Спускаюсь в гостиную, совмещённую с кухней. Пятницкий уже там: врубает кофемашину — она сердито фыркает — и вытаскивает сковородку из шкафа, с шумом ставит на плиту.

— Ого, ты научился пользоваться машинкой? — искренне удивляюсь. Хоть Май и не бытовой инвалид, с кофе-машиной у него всегда были проблемы.

Он обнимает меня за талию, прижимает к себе — тёплый, горячий, и в эту минуту в доме почти не холодно.

— Видишь, на что я способен?

Смеюсь, целую его легко, шутливо, в губы.

— Не начинай… — стонет он, царапая щекой мою щёку. — Иначе сына мы увидим к вечеру.

— Да-да, прос…

Не успеваю договорить: двери резко распахиваются, ударяются о стену, и мы оба дёргаемся. Одновременно оборачиваемся к входной двери в гостиную и застываем.

У нас гости.

Непоколебимое лицо Августа, брата Мая, на пороге мгновенно меняется — с каменного на удивлённое.

— Я… невовремя?

Неловко…

— Ну, позвонить не помешало бы, — грозно роняет Пятницкий-младший, косясь на брата.

— Я тогда попозже зай…

Его обрывают. Маленькая Машенька залетает за ним, как ураган — вихрь косичек и рюкзачок с блёстками подпрыгивает у неё за спиной.

— Дядя Май!!! — звонко на всю гостиную. — Тётя Геля!!!

Не успевает добежать до нас — папина рука ловко перехватывает её за рюкзак, почти как за шкирку. И она, упустив плечики, дует губки.

— Стоять, неугомонная, — Август едва сдерживает улыбку при виде дочери. Без неё редко можно увидеть его таким… Добрым?! Обычно он невозмутим, с ясным умом, но когда малышка рядом — готов показать все свои эмоции.

Любит её безумно. Наверное потому, что растит один.

— Но я так хотю их обнять! — возмущённо топает она ножками в носочках.

— Потом обнимешь, гиперактивная девочка. Видишь — заняты? Мы попозже заедем.

— Да не надо! — выкрикиваю я, выскальзывая из объятий мужа. Бросаю взгляд на Мая — штаны надел. Уже радует.

И бегу к Маше. Она такая яркая, солнечная шкода, что меня к ней тянет, как магнитом. Всегда девочку хотела. И она — как маленькое солнышко, только прикоснись — и искры. Павлуша всегда ждёт её в гости, а как она уезжает — падает без сил на кровать и потом долго спит, измотанный своей двоюродной сестрой.

Я подхватываю Машу и крепко обнимаю, она смеётся у меня в шее.

— Давно не виделись!

— Да! А де Паша? — заглядывает мне за плечо, разыскивая брата.

— Паша у бабушки.

Она грустнеет, опускает взгляд и вытягивает губы бантиком.

— Понятно…

И тут же вспыхивает снова, как лампочка.

— Давай игр-раться?

— Мы сюда не играть, солнышко, приехали, — мягко, но твёрдо говорит Август, подхватывая дочку на руки. Его лицо снова собирается, каменеет. — Нам надо поговорить. Насчёт нашей матери и вашего… теста ДНК.

Кофемашина в этот момент глухо вздыхает и замолкает. На секунду в доме становится так тихо, что слышно, как где-то в батареях робко просыпается тепло.

Я встречаюсь взглядом с Маем — у него на лице тень, а в глазах насторожённость. Я невольно сжимаю пальцы. Машенька ёрзает у папы на руках, не понимая, почему взрослые вдруг стали серьёзными, и шёпотом тянет:

— Игр-аться не получится, да?