Его (не) родной сын. Нас больше нет

Глава 46. Ангелина

Разлепляю глаза — не по своей воле. В палату вплывает медсестра, шуршит пакетиками, металлическими крючками звякает, меняет капельницу.

— Проснулись? — спрашивает, как для отчёта, не глядя.

Я коротко киваю, аккуратно приподнимаюсь на локтях. В голове вата, тело чужое.

— Сильно сейчас не активничайте, — бормочет, поправляя трубочку. — Боимся, не дай бог, кровотечение откроется.

— А оно… может? — голос хриплый, как будто песка наглоталась.

— Врач говорит, что да. Точнее скажут в понедельник, когда УЗИ сделают. У нас все узисты на выходных отдыхают, — пожимает плечами, будто это самое обычное дело.

— Ясно, — отвечаю в тумане. Я и забыла, что мы в ближайшей больнице за городом, а не в городе. Там таких проблем нет. Там всё «сейчас». А тут — «в понедельник».

— Я сейчас скажу вашему мужу, что вы проснулись. Он тут целый день сидит, — добавляет она, как бы между делом.

— Да? — не верю сначала.

Смотрю в окно — уже темно. Мы выезжали с турбазы в пять, а теперь, по темноте, наверное, часов десять-одиннадцать…

— Такой хороший, — почти певуче говорит медсестра. — Покушать вам привёз.

Кивает на тумбу. Тянусь взглядом — а там вместо еды цветы. В вазе роскошный букет розовых роз.

Улыбаюсь. Он любит дарить мне цветы. Каждый раз — розы, только цвет меняет. Красные — просто так, сделать приятно. Розовые — чтобы поддержать. Белые… белые — когда накосячил.

— А сын с ним? — шепчу про Павлушу, сердце ёкает.

— Нет. Его какой-то мужик забрал. Тут вам лучше самим поговорить.

Мужик?.. Сердце сжимается, падает вниз, как лифт. Но беру себя в руки. Май чужому не отдаст. Скорее всего, попросил Андрея отвезти домой, к маме.

— А про ребёнка… — слова колются, горло сжимается. — Про беременность… Он знает?

— Конечно. Доктор обязан сообщить родственникам о произошедшем, — говорит так, будто читает инструкцию.

Значит, знает.

Прикусываю губу. Наш разговор неизбежен. Как шторм на море — видишь, идёт, а спрятаться негде.

Медсестра наклоняется, будто секрет рассказывает:

— А что, не от него, что ли? Вы уж простите, нас о таком не предупреждают…

— Всё нормально, — отмахиваюсь. — От него.

— Ну ладно, — скучно тянет, заканчивая копаться в капельнице. Будто нарочно стояла, слушала. — Отдыхайте.

Уходит, тихо прикрыв дверь. В палате пусто и гулко.

Как теперь говорить с Пятницким? Как смотреть ему в глаза? Куда деть руки, куда положить страх?

Надеюсь, она не позовёт его. Пусть хоть немного… хоть пять минут тишины.

Но надежда — как пузырь. Лопается. Через пару минут, когда я так ничего и не придумала, дверь скрипит, и входит Май.

Стоит в проёме, высокий, тень до потолка. Глаза уставшие. На щеке след от ладони.

— Ты как? — спрашивает тихо.

Обычная дежурная фраза. Но в ней — всё. Испуг. Вина. Злость на мир. И на себя.

— Хотелось бы сейчас лежать дома, а не тут, — пытаюсь улыбнуться. Губы слушаются плохо.

Он делает шаг, другой. Смотрит на меня, потом на капельницу, потом на розовые розы. Сжимает и разжимает пальцы. Я слышу, как он дышит.

Отпустит ли меня Май, зная теперь о втором ребёнке? Или, наоборот, сильнее прижмёт, чтобы не рассыпалась? Я не знаю. И он, кажется, тоже не знает. Мы оба стоим на тонком льду и слушаем, как он потрескивает.

Даже если он считает, что Павлуша не его, у нас будет связующее — второй ребёнок, в котором он не должен сомневаться.

— Где Паша? — спрашиваю сходу, наконец опомнившись.

— Андрей отвёз его к тёще, — спокойно отвечает Май. — Он устал, уже хотел есть и спать. Но героически просидел со мной почти до десяти вечера.

Заметно. Май помятый, измученный, глаза красные.

— В смысле до десяти?.. А сейчас сколько? — я моргаю, пытаясь сфокусироваться на мужчине.

— Три ночи.

— Ого… Что они мне там вкололи? — косо смотрю на систему. — Снотворное, что ли? Как я так долго проспала? Паша сильно переживал? Не плакал?

— Переживал, — кивает он, подтягивая к моей кровати потрёпанный стул. — Но держался, чтобы не расплакаться. Смотрел на тебя и шептал: «Мама сильная».

Я слабо улыбаюсь. Мой маленький герой.

В палате повисает тишина. Медленная, плотная. Я чувствую, как один важный вопрос вертится у него на языке. И жду. С тяжестью в груди. Сердце стучит неровно, как будто боится само себя.

— Врач сказал, что ты беременна, — тихо произносит Май. — Ты знала об этом?

— Да, — выдыхаю.

Он сжимает пальцы в замок, костяшки белеют.

— И кто его отец?

Один вопрос — и меня будто поджигают изнутри. Что за идиотские вопросы, Май? Увидел нас один раз с Димой и всё? Ревность в голову ударила? Мозги включить не можешь?

Я отлично помню тот день: он приехал, увидел нас с Димой, возвращавшихся домой. Разозлился, развернулся и уехал. Накрутил себя, придумал. И я не удивлюсь, если он теперь уверен, что ребёнок — от друга.

— Тот же, кто и отец Павлика, — отвечаю сдержанно и отворачиваюсь к стене. Голос хрипнет. — Извини, но я не в том настроении, чтобы обсуждать это.

Я опускаюсь на подушку и ещё сильнее отворачиваюсь от него, натягиваю на плечо тонкое одеяло.

Он молчит. Не уходит. Его дыхание рядом — неровное, тёплое, как будто он спорит с собой.

Я закрываю глаза. Хочу, чтобы он ничего больше не спрашивал. Хочу уснуть быстро, как ребёнок, спрятавшись в темноту.

Проходит, наверное, несколько минут. Я уже почти проваливаюсь в сон, когда слышу, как он тихо отодвигает стул. Скрип ножек по линолеуму, осторожный, чтобы не разбудить. Май возвращает стул на место. Пауза. И его шаги — мягкие, уставшие — уходят прочь из палаты.

Дверь закрывается, и вместе с ней из комнаты уходит тепло. Я остаюсь одна — с капельницей, со своими мыслями и с маленьким сердечком внутри, которое стучит в такт моему.