Его (не) родной сын. Нас больше нет

Глава 51. Ангелина

После того дня Май приезжает ко мне почти каждый день, уже две недели подряд. Сидит со мной, возится с Павлушей. Наши встречи наедине получаются немного напряжёнными — это из-за меня. Я то зажимаюсь, то оттаиваю, и мне стыдно за оба состояния сразу. Стыдно за то, что колючая. И ещё больше — за то, что даю слабину.

Пару раз он оставался у нас с ночёвкой. Один раз взял Павлушу к себе домой. Я хотела поехать с ними, но потом поняла, что могу растаять ещё сильнее. После того дня на УЗИ мысли о Мае заполнили голову.

Меня штормит. И из-за ещё теплых угольков между нами, и из-за беременности, и от мысли, что детям нужен отец… а Май, кажется, исправляется. По-настоящему жалеет о том, что сделал.

Знаю, что они с Павлушей уже потихоньку выбрали комнату для братика. В тайне от меня. Хотя Май уверяет, что будет девочка.

Тяжело вздыхаю и скучаю по сыну. Сегодня он снова с папой. К Маю приехал брат с дочкой, и малышка очень хотела поиграть с Павлушей — они так давно не виделись. Я отпустила их с миром, а сама сижу и скучаю. Мама тоже где-то пропадает…

Кручу в руках письмо из суда. Пришло утром: к следующему заседанию нужен тест ДНК. Я уже совсем забыла, что вообще-то развожусь. Будто живу в двух параллельных фильмах: в одной хороший муж, в другом плохой.

Телефон неожиданно пищит. Пятницкий звонит. Сердце подпрыгивает к горлу: то ли потому, что скоро увижу сына, то ли потому, что хочу поскорее услышать Мая.

— Не хочешь прогуляться? Вдвоём.

Пятницкий часто спрашивает, что я хочу. Исполняет любые мои хотелки. Я так привыкла, что недавно среди ночи сама собой проснулась и написала ему: «Хочу арбуз». Сезон ещё не прошёл, и он в три часа ночи где-то раздобыл огромный, полосатый, сладкий. Привёз, разрезал, улёгся спать на полу под мой хруст.

Так, стоп!

— А где Павлуша?

— Август с детьми поехал в цирк, а я один, скучно. Так хочешь?

Он теперь всё время спрашивает: можно? хочешь? не против? Осторожный такой, как будто боится спугнуть.

— Куда прогуляемся? Там прохладно?

— Немного, но замёрзнуть тебе не дам. Потом вместе заедем за Павлушей, и я отвезу вас домой. Договорились?

— Тогда я собираться.

Отключаюсь и бегу в комнату. Устала сидеть дома. Май оформил мне больничный на эти три недели, но по моей просьбе перевёл на удалёнку. Все дела уже переделаны, и мне банально скучно. Поскорее хочется выйти в люди. Моё одиночество скрашивает только мама, сын, Пятницкий и Юрий, который подкидывает мне изредка дела.

Уверена, там завал, но по наказу меня не беспокоит.

Один раз проболтался, что ту коллегу, которая толкнула меня в загоне, была уволена… Быстро удалил сообщение, но я успела его прочитать. Пыталась поговорить с Маем, сказать, что она так-то спасала меня от удара жеребёнка, но он был непреклонен. Отрубил и даже разговаривать со мной не стал.

Зная его — поднимать эту тему повторно бесполезно.

Привожу себя в порядок, прячу упрямую прядь за ухо и решаю выгулять мои так и не проданные брендовые вещи — ну а куда ещё в них идти? Не в сад же? Пусть повисят на мне хоть час.

Минут через тридцать приезжает Пятницкий. Заходит в квартиру. С цветами.

— Тебе, — протягивает красные и крупные розы.

— А… спасибо, — растерянно шепчу и бегу на кухню поставить их в вазу. — По какому поводу?

— Сын заставил.

Ага, конечно. Небось его собственная затея. Но приятно всё равно — аж щекотно под рёбрами.

Так забавно вновь оказаться в этом периоде. Конфетно-букетном.

Правда он у меня был всё время в браке. Май баловал подарками без повода и с поводом.

Ставлю цветы в вазу, возвращаюсь. Надеваю пальто. На улице уже отчётливо видно осень, но сегодня день выдался тёплый, солнечный, судя по ситуации за окном. Листья яркими пятнами рассыпались по двору и шуршат от лёгкого ветра.

Мы выходим из квартиры, и Май привычно берёт меня за руку — чтобы со лестницы не упала.

— Я без тебя хожу по ней по пару раз в день. И ничего не случилось. Не обязательно надо мной так трястись, — говорю мягко, без колкости.

— Молодец, — кивает. — Но со мной за твою безопасность отвечаю я.

Исчерпывающе. И почему-то тепло.

— Куда мы едем? — спрашиваю уже в машине, пристёгиваясь.

— Узнаешь.

— Страшно как-то стало. У тебя в заложниках мой сын, а меня везут непонятно куда.

— Причины для страха есть, — отшучивается он.

Мы едем молча, и вдруг, как будто ничего и не было, оказываемся на знакомых улочках. Я узнаю каждый поворот, каждый фонарь.

— Помнишь, как мы гуляли тут? — он кивает на отремонтированную дорожку, которая в воспоминаниях вся была в дырах.

— Конечно. А ещё помню, как после свидания шла до машины, подвернула ногу, и вместо того чтобы поехать домой, мы рванули в травмпункт.

— Наше первое свидание было весьма запоминающимся.

Я улыбаюсь. Смешно и приятно одновременно.

— Предлагаю повторить, — вдруг паркуется у обочины, ловко, как всегда.

— Ночь в травмпункте? — я прыскаю от смеха.

— Ужин в ресторане, — серьёзно произносит он, восприняв мою шутку в штыки. — Хватит с тебя падений.

В этом он прав.

— Ладно, покушать бы не помешало, — легонько хлопаю себя пальцами по животику. Первая выскакиваю из машины, аккуратно ступаю на бордюр, как балерина на цыпочках. — Если ты ещё те столики на балконе занял…

— Будешь удивлена? — он хитро выгибает бровь, обходя машину и закрывая за мной дверцу.

— Судя по твоему виду… ты так и сделал.

— Так и сделал, — подтверждает Май и мягко подхватывает меня под руку. Мы заходим в ресторан. Не задерживаясь в зале, поднимаемся наверх — прямо к нашей цели. — Единственное, не учёл время года. Поэтому для тебя рядом поставили обогреватель.

— Как заботливо с их стороны, — улыбаюсь, не скрывая того, что мне приятно.

Мы выходим на балкон — тот самый, откуда всё и начиналось. Даже время суток, кажется, тоже… Помню, как ты уходили отсюда под закатывающееся солнце. Ностальгия накатывает, как волна.

Я опускаюсь в плетёное кресло на мягкий плед, стаскиваю шарф к плечам. От обогревателя идет тепло.

— Тут стало ещё красивее, — восхищаюсь видом со второго этажа.

— Надеюсь, еда осталась той же

Я листаю меню — оно стало толще и умнее, картинки сменились, названия стали вычурнее, а внутри всё то же урчание: хочу всё. Пока выбираю, прислушиваюсь к музыке — тихой, знакомой.

— Музыка та же осталась! — поднимаю взгляд. Сердце делает маленький кульбит.

— На самом деле — нет, — произносит, будто сознаваясь. Делает вид, что слишком досконально изучает меню.

— Ты попросил их поставить её? — я невольно смеюсь. Что за перфекционист сидит передо мной? — Да ты романтик.

Я вдруг очень ясно понимаю, для чего всё это. Он хочет вернуть ту самую атмосферу: наш смех, мои нелепости, его терпение. Хочет разбудить прежние чувства.

И пока у него удачно это получается.

— Нет, я точно не хочу подворачивать ногу!

— Даже не позволю, — усмехается он.

Весь вечер невольно вспоминаем прошлое. Болтаем о друзьях, которые со временем как-то испарились, растворились в своей жизни. О знакомых, о коллегах на работе. Смеёмся над старыми историями, цепляемся за мелочи.

— Я объелась, — ворчу, встаю из-за стола и подхожу к перилам. Даже сейчас Май подрывается с места, будто я прямо сейчас намерена перелезть через ограждение. — Там не пора ехать за Павлушей?

— Брат сказал, что отпишется, — произносит он, вставая рядом. Мы смотрим на парк неподалёку: фонари тонут в листве, редкие голоса гулко отзываются в темноте. Многое поменялось, а атмосфера осталась та же. — Можно мне потрогать малыша?

Я едва не смеюсь.

— Каждый раз, когда ты это спрашиваешь, мне почему-то смешно.

— Так можно или нет? — нетерпеливо переспрашивает, взгляд упрямый.

— Да можно, — сдаюсь. — Там, если что, не только ребёнок, но и креветки в сливочном соусе.

Он улыбается шире и бесцеремонно скользит горячей ладонью мне под свитер. Животик уже слегка округлился, и это не от еды. Совсем чуть-чуть — но каждое утро в зеркале шепчет, что скоро у нас появится малыш.

Май водит пальцами по коже, и от его прикосновений по спине бегут мурашки.

— Уже думала над именем?

— Я ещё пол не знаю.

— С Павлушей тебе это было неважно. Девочке ты тоже заранее думала.

— В этот раз нет, — признаюсь, сгорая от этой руки на своём животе.

— Ты не замёрзла? Мурашками вся покрылась.

Ничего от него не скроешь!

— Не-а. Так нам не пора за Павлушей?

Он вздыхает, нехотя отрывает ладонь и смотрит в телефон.

— Можем ехать.

Через час мы подъезжаем к дому, в котором слишком много воспоминаний. Как же я скучаю по своей кухне, по гардеробной, по нашему маленькому саду, в котором каждое утро ковырялась в земле… Мои розы, наверное, уже сдохли.

Пока идём через двор, память накрывает с головой.

— Ты деревья поливал? — спрашиваю так, будто я уезжала всего лишь на неделю, в командировку.

— Поливал.

Фух, слава богу.

— А розы мои?

— Тоже. Красивые уже отцвели. Я фотографии делал — потом покажу.

Я довольно киваю и захожу в дом, по пути снимая пальто. Прислушиваюсь к голосам. А их нет. Как-то пустынно: детских криков не слышно. Устали уже все? Заглядываю в гостиную — пусто.

— А где Павлуша? — оборачиваюсь к Пятницкому. Он смотрит виновато, и я сразу всё понимаю. Внутри что-то щёлкает. Меня обдурили. Не было Ни Августа, ни его дочки, ни тем более похода в цирк…

— Вот куда пропала мама. Она с Пашей?

Он кивает, даже не пытаясь отнекиваться.

— Соучастники, — закатываю глаза. Обманули! Даже родной сын!

— Они поддержали мою идею. Павлуша очень сговорчивый мальчик, когда дело касается мамы и папы, — в голосе тёплая гордость.

— Обхитрили меня. Зачем?

— Хотелось побыть наедине. Как раньше, — он подходит ко мне, осторожно обнимает за талию. Смотрит не отрываясь, почти не дышит. — Мне это было нужно. Остаться с тобой. Чтобы ты не смогла убежать. Поговорить.

— Мы уже говорили много раз, — отвечаю устало, но голос дрожит.

И всё это приходило к одному… К ссорам, или к тому, что я сбегала, да.

— Я сделал тест ДНК. Ещё три недели назад.

Глаза сами собой округляются от шока, будто меня брызгами окатило. Неожиданно. Очень.

— Он оказался положительным, Гель. Павлуша — моя кровь.

Я резко отворачиваюсь, вздёргиваю подбородок.

— Я и без тебя это знала, — бурчу и недовольно скрещиваю руки на груди.

А в голове шумит: всё-таки свекровь смогла разрушить наше счастье. У неё отлично это получилось. Как будто взяла и ломом прошлась по нашему дому.

— Я был не прав, — тихо говорит он. — Но чтобы ты знала… Я готов был стать отцом Павлуши снова, даже если бы он оказался не моим. Хотел быть с тобой после этого чёртового… — он глотает слово, — предательства.

Я метаю в него острый взгляд.

— Неправдивого, — виновато выдыхает. — Апрелька, я был готов забыть всю эту чертовщину, лишь бы быть рядом с вами. Я безумно люблю вас. Павлушу. Тебя. И не вижу без вас своей жизни. Прошу, сделай шаг навстречу. Да, я виноват, что тогда наговорил. Надо было молча переделать этот тест и без обвинений жить дальше. Но ты знаешь, какой я вспыльчивый.

Я тяжело вздыхаю. Внутри то стынет, то горячо. Как будто меня качает волнами.

Он берёт моё лицо в ладони, наклоняется, но не целует. Тепло его пальцев обжигает щёки, и мне на секунду хочется спрятаться в этих ладонях.

— Я буду лучшим мужем. Снова стану им. Как раньше. Даю тебе слово.

— Пообещай, что во всём разберёшься, — выпаливаю быстро, словно боюсь передумать. — Почему твоя мама сделала это…

— Уже. В процессе, — отчеканивает. — Как что-то узнаю — всё тебе расскажу. А ты… Пожалуйста, переезжайте обратно.

— Предлагаешь мне взять цемент, кирпичи и укреплять стены?

— Любишь ты отшучиваться, — шепчет, и его большой палец легко скользит по моей щеке. Щекотно.

— Май, — закрываю глаза на миг, будто прислушиваюсь к себе. — Я знаю, что ты жалеешь о своём поступке. И я стараюсь… правда стараюсь забыть. Я всегда была уверена в себе. Ни разу в жизни не подумала о другом мужчине. Ты для меня был целой вселенной. Сейчас мне уже легче, но даже месяц назад я не была готова тебя прощать.

— А сейчас?

— Шаг навстречу ты заслужил, — улыбаюсь и тянусь к нему, встаю на носочки. Целую его в гладковыбритую щёку. — Детям нужен отец, а мне — муж.

Он внезапно притягивает меня к себе. Аккуратно, без силы, боясь навредить. Тут же ослабляет хватку, но Пятницкого уже не остановить: в порыве целует меня горячими губами.

И сегодня… Я очищаю все мысли. Пытаюсь забыть обиды. И даю нам ещё один шанс.