Его (не) родной сын. Нас больше нет

Глава 50. Ангелина

Быстро нахожу одежду — и тут же протягиваю её Маю. Чем быстрее получит своё, тем быстрее уйдёт.

Это я так думала… Пока он не выходит из душа, встряхивает мокрыми волосами и спокойно говорит, что никуда не поедет. Останется у нас на ночь. Нагло. Дерзко. И, если честно, очень несправедливо по отношению ко мне.

Потому что я ничего не могу с этим сделать! Ругаться сил нет. Павлуша счастьем светится, Май сияет ещё ярче. Пятницкий вообще делает вид, что это нормально — весь день под дождём торчать, а потом как ни в чём не бывало остаться у нас на ночь.

Приходится стелить ему на кухне. Этот избалованный мужчина, привыкший только к мягким матрасам, без капризов устраивается на полу. Рядом с Пашей, который прикипел к папе и ещё жалуется на меня, что я злюка. Я всё слышу. И глотаю слёзы в темноте.

Маленькое предательство от сына, который безумно любит отца.

Всю ночь сплю одна. Утром как-то выдавливаю из себя улыбку и мягко, аккуратно, почти как переговорщик, выпроваживаю Мая. Боюсь, что сын ещё сильнее на меня обидится.

Ближе к обеду Пятницкий появляется снова. Помытый, побритый, гладкий, как из рекламы. Ни кашля, ни соплей. Болезнь его, видно, не взяла.

А я где-то глубоко надеялась, что он свалится с температурой и даст нам всем чуть-чуть отдохнуть. Но нет.

Стоит в коридоре, высокий, упрямый, ломает меня взглядом, словно сверлит дырку.

— Собирайся. Я договорился с врачом, чтобы тебя осмотрели.

Я бы поспорила. Но не сейчас.

Киваю, резко разворачиваюсь и, пока отец с сыном милуются в прихожей, собираюсь, как торпеда. Что-что, а это я поддержу: жутко боюсь за малыша, а запись у меня только через несколько дней. Если есть возможность попасть раньше — так и быть. Засуну обиды подальше, в самый дальний ящик.

Через десять минут стою в дверях.

— Я готова.

Чувствую на себе его придирчивый взгляд. Пятницкий снимает с вешалки мой бомбер.

— Надень, там холодно.

Не спорю. Разрешаю за собой поухаживать. Запрыгиваю в бомбер — и в путь.

Через сорок минут мы заходим в клинику, где я наблюдалась в первую беременность за огромные деньги. Блестящие полы, знакомые коридоры. По тому, как уверенно идёт Май, понимаю: ведёт меня к моему врачу. Он знает меня вдоль и поперёк, но я сама к нему идти не решилась. Слишком дорого.

Ну уж раз Май притащил — пусть оплачивает.

Мы заходим в кабинет вместе. Я со скепсисом смотрю на мужа, но по его решительному взгляду ясно: никуда он не уйдёт.

Сажусь на стул, мы немного болтаем с доктором — по-дружески, тепло. Я коротко рассказываю, что со мной случилось.

— Нехорошо, — доктор мотает головой.

Сердце у меня сжимается.

— Ложитесь на кушетку, сейчас сделаем УЗИ, посмотрим, что да как. Кровь сдавали?

— Да. Сегодня утром.

— Значит, результатов ещё нет. Ладно, и без них разберёмся.

Пока медсестра готовит аппарат, я ложусь на кушетку, приспускаю джинсы, задираю футболку. Холод простынки пробегает по спине. Май топчется за ширмой, дышит осторожно, как слон в фарфоровом.

Уверена, хочет встать рядом и контролировать процесс, но терпит.

Тягучие десять минут тянутся вечностью. Жужжит аппарат, по коже холодит гель.

— Вам повезло, — наконец говорит Маргарита Львовна, в голосе мягкость. — Отделались лёгким испугом. Но ещё понаблюдаем. Две недели — отдых, минимум нагрузок. И воздержание от постели на две недели, папа.

Последнее она произносит так заигрывающе, что у меня уши вспыхивают. И обращается она к Пятницкому. И я готова провалиться сквозь землю.

— Понял, — Май откашливается, хмурится, но соглашается.

— Ребёночка увидеть хотите? — спрашивает она.

Я на секунду сомневаюсь. Я его уже видела… не думаю, что он сильно изменился.

Но Май меня опережает: рывком заглядывает за ширму. Я чуть не хватаюсь за ремень джинсов, чтобы прикрыться, а потом машу рукой. Да что он там не видел?

— Хотим, — выдыхает он воодушевлённо.

— Дышим ровно, мамочка. Папа, вот сюда присядьте, — Маргарита Львовна кивает ему на стул.

Он послушно садится рядом, будто боится лишний раз шелохнуться. Его ладонь осторожно накрывает мою.

Лицо у него становится вдруг серьёзным-пресерьёзным. Сглатывает, пытается улыбнуться — выходит криво. Волнуется.

В уголках глаз блеск, совсем детский, живой. И я слышу, как в кабинете тихо, слышу собственное сердцебиение. И кажется, даже его…

Экран вспыхивает и гель на животе опять прохладно щекочет. Маргарита Львовна уверенно ведет датчик, и на черном прямоугольнике всплывает что-то круглое.

— Вот он, — спокойно комментирует она. — Хорошенький. Сердечко слушайте…

Комната словно наполняется частым биением — даже не звуком, а как будто кто-то крошечный стучит ложечкой по фарфору. Тук-тук-тук-тук, быстро, радостно, упрямо живо.

И хоть я переживаю это не впервые — ощущения словно новые. Каждый раз…

Май выдыхает так тихо, что я это больше чувствую кожей, чем слышу. Его рука дрожит. Он наклоняется ближе к экрану.

— Привет, малыш, — шепчет он хрипло, и голос предательски ломается. — Привет… я тут.

Слеза выскальзывает и виснет на ресницах, он моргает — она скатывается на щеку. Он неожиданно смеется, глупо-счастливо, сбитым смешком, и тут же вытирает ладонью.

Застываю на месте.

Все повторяется. Снова.

— Извините, — бормочет в никуда и сразу везде — мне, врачу, экрану. — Он… он такой настоящий.

— Очень, — одобрительно кивает Маргарита Львовна. — Сердцебиение хорошее. Размеры соответствуют сроку. Две недели отдыха — и будет еще лучше.

— Будет, — горячо кивает Май. — Будет. Я… я всё буду. Две недели… — он запинается, бросает на меня виноватый, сияющий взгляд. — Сколько скажете. Хоть пару месяцев.

— Двух недель хватит, — не удерживается от улыбки Маргарита Львовна. — И без геройств.

Он снова смотрит на экран, а пальцем осторожно отодвигает у меня выбившуюся прядь со лба — так аккуратно, будто боится нарушить это крохотное биение. Забылся, скорее всего, но я не подаю виду.

Я ловлю его взгляд — и внутри всё смягчается. Мигом, на минутку. Обида отступает. Ничего не волнует под этот тук-тук-тук.

— Смотрите, — доктор чуть задерживает датчик, кадр выравнивается. — Сейчас распечатаю.

Экран фиксируется, принтер тихо трещит, и на бумагу ложится зернистая фотография нашего маленького счастья. Май берет снимок двумя руками, будто это уже живой ребёнок у него в ладонях.

— Наш, — произносит он тихо, будто боится спугнуть слово. — Наш.

А потом, словно спохватившись, что говорит лишнее, замолкает — но улыбка остается и не сходит.

Понимает, что говорит это мне. Той, которую предал.

И бережно убирает снимок в карман пиджака — прямо к сердцу.

Внутри всё ухает, будто лифт сорвался. В животе порхают бабочки, щекочут изнутри. Я вспоминаю, как в первую беременность он заплакал, сидя рядом, и это сейчас словно снова повторяется — круг замыкается.

Тогда я полюбила его ещё сильнее. Поняла, что он — тот, кто нужен. Кто будет рядом.

И так и оказалось… Даже после ссор он всегда был рядом.

— Вставай, — шепчет он, отпуская и подхватывая под локоть.

Встаю. Вытираю холодный гель с живота, поправляю джинсы и мягкую футболку.

Так неловко…

Через десять минут выходим из кабинета. Май, не говоря лишнего, везёт меня домой. Провожает до самой двери, держит за запястье осторожно-осторожно — как хрустальную куколку, которая стоит только оступиться — и разобьётся.

— Спасибо, что свозил к врачу. Теперь можно спать спокойно, — улыбаюсь, приоткрывая дверь. Я искренне благодарна ему за эту поездку.

Он кивает. Я почти шагаю в коридор, когда чувствую его сильные руки на своем теле. Он прижимает меня к себе так крепко, что у меня перехватывает дыхание, прячет нос в моей шее. Не целует, только касается холодным носом горячей кожи. Дышит часто, неровно.

— Прости, Апрелька. Я исправлюсь.

Замираю. Слова застревают где-то в сердце. И всё равно внутри тепло — эмоции, пережитые в кабинете у врача, дают о себе знать.

Я мягко беру его за ладони, осторожно освобождаю свои руки. Вхожу в квартиру и улыбаюсь ему маленькой, доброй улыбкой:

— Посмотрим.

Аккуратно закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной и медленно сползаю вниз на пол. И слышу, как гулко бьётся моё обезумевшее сердце.