«Весомый» повод для скандала

Глава 44. Точка невозврата

Арманд

Воздух в кабинете отца был густым и едким, словно пропитанным ядовитым дымом от сгоревших амбиций. Арманд стоял посреди роскошного ковра, чувствуя себя не наследником могущественного рода, а школяром, пойманным на воровстве. Каждый мускул его тела был напряжен до дрожи, а в ушах до сих пор стоял оглушительный грохот отцовского голоса, разносившийся по всему особняку с момента их возвращения с охоты.

Оливер Де Рош метался по кабинету, как раненый вепрь в загоне. Его фигура, облаченная в дорогой бархатный халат, казалось, излучала жар ярости. Он с размаху швырнул тяжелую хрустальную пепельницу в камин, и та разбилась вдребезги о мраморную стойку, осыпав огонь дождем алмазных осколков.

— Ничтожество! Безмозглое, бесполезное ничтожество! — его рык заставлял дребезжать стекла в окнах. — Я потратил годы на создание идеальной репутации, никогда не проигрывал, выверяя каждый свой шаг! Месяцы ушли на то, чтобы осторожно подобраться к упрямому ослу — Эдгару! А ты! Ты, кусок беспомощного мяса, не можешь удержать даже бесхребетную дуру, которая с момента собственного дебюта по тебе сохла!

Маргарита, бледная как полотно, робко прикоснулась к руке мужа, ее пальцы подрагивали.

— Оливер, умоляю, успокойся... Ты несправедлив к нему, — голос женщины был тонким, словно комариный писк. — Арманд пытается. Он унижается перед этой... перед Элайной. Ты же не представляешь, через что ему приходится проходить! Он вынужден терпеть ее капризы, ее колкости... Девчонка ведь совсем распустилась после той истории. А он... он старается вернуть ее расположение. Это так унизительно для мужчины его положения!

Оливер резко рванулся к ней, и Маргарита отпрянула, испуганно прикрыв лицо руками. Он не ударил ее, но его черты, искаженные гримасой бешенства, были страшнее любой пощечины.

— Унизительно?! — прошипел герцог, и слюна брызнула с его губ. — Ты хочешь поговорить об унижении, дура? Наше унижение — это то, что мой сын, наследник рода Де Рош, оказался настолько ущербным, что не может совладать с жирной, бесхребетной овцой, которую сама судьба на поводке к нему привела! Это ты, своим сюсюканьем и вечным «мальчик-не-виноват», вырастила из него этого... этого дебила!

Арманд почувствовал, как по его спине пробежали ледяные мурашки. Слово «дебил», вырвавшееся из уст отца, ужалило больнее любого кнута. Он сжал кулаки, чувствуя, как гнев, горький и беспомощный, подступает к горлу. Это была не его вина! Он ничего плохого не совершил, кроме того, что поставил зазнавшуюся толстуху на место.

— Я... я делал все, что мог! — его собственный голос прозвучал пискляво и жалко, что лишь усилило ярость Арманда. — Это она! Эта... эта плюшка совсем с катушек съехала! Ты бы видел, как она на меня смотрела! Словно я... словно я какой-то недомерок! Жалкий шут! А потом этот столичный ублюдок...

— А, этот «ублюдок»! — Оливер ядовито усмехнулся, перебивая его. — Герцог дэ’Лэстер! Да, я о нем наслышан и увидел уже достаточно. Знаешь, что думаю, мой «гениальный» отпрыск? Думаю, что он не просто так вьется вокруг нашей наивной курицы, сидящей на сапфирах. Он знает. Черт побери, он наверняка знает о копях!

Отец подошел вплотную к Арманду, и тот почувствовал запах дорогого бренди и невыносимый смрад его гнева.

— Он не дурак, в отличие от тебя! Он учуял драгоценности, сапфировую жилу… И теперь использует твою никчемность, твое раздолбайство, чтобы запустить свою грязную лапу прямо в приданое твоей невесты! Пока ты тут строишь из себя обиженного и размазываешь сопли до локтей, этот праходимец методично отбирает у тебя будущее! Наше будущее!

— Но я же не виноват, что она... — начал было Арманд, чувствуя, как слезы унижения и злости подступают к глазам. Он ненавидел этот голос, этот детский, плаксивый тон, но не мог с ним ничего поделать. — Элайна сама виновата! Она ведет себя как продажная девка, крутясь вокруг него! Специально меня дразнит! Она...

— ЗАТКНИСЬ! — Оливер взревел так, что Арманд инстинктивно пригнулся. — Меня не интересуют твои жалкие оправдания! Я устал слушать этот бред! Ты — бестолковый идиот, который не может самостоятельно зашнуровать ботинки, не то что удержать то, что принадлежит ему по праву! Она, как бледная моль, летела на твой свет годами! И что? Ты не смог даже этого использовать!

Оливер отвернулся от него с таким презрением, будто отбросил кусок гниющего мяса. Он тяжело дышал, его широкие плечи ходили ходуном.

— Слушайте меня внимательно, — голос герцога внезапно стал тихим и опасным, словно острый стальной клинок. — Время дебильных ухаживаний и попыток «задобрить» эту овцу закончилось. Мы ускоряемся. Завтра утром всей семьей, — он ядовито оглядел сына и перепуганную жену, — отправляемся в дом Делакур. И будем просить руки их драгоценной дочурки. Официально.

Маргарита ахнула, снова протянувшись к нему.

— Оливер, но... они могут отказать! После всего... Эдгар...

— Эдгар, — перебил ее Оливер, — будет вести себя как подобает благородному человеку, радушно принявшему важных гостей. Арманд извинился, они помирились. Теперь пусть соблюдают приличия. Я больше не намерен мириться с грубостью этого жалкого тупицы. Не так уж хороша его дочь, чтобы он мог вертеть передо мной носом. Эдгар либо примет наше предложение с благодарностью, либо... он очень пожалеет.

Арманд стоял, не в силах пошевелиться. Идея завтрашнего визита, этого публичного, унизительного действа, заставляла его желудок сжиматься в комок. Он ненавидел Элайну лютой, слепой ненавистью. Это из-за нее столь благородный и выдающийся мужчина сейчас стоит здесь, как посмешище. Из-за ее внезапной строптивости, ее глупой гордости, ее пошлых взглядов на того серебряноволосого урода.

Оливер, не удостоив сына больше ни взглядом, грузно опустился за свой массивный письменный стол, отодвинув папки с бумагами. Он с силой дернул ящик, достал лист плотного пергамента и с размаху поставил на него тяжелую печать с фамильным гербом.

— Больше никаких отсрочек, — проворчал глава семейства, с ненавистью глядя на пустой лист. — Никаких отговорок. Завтра Делакур проснутся, а мой гонец уже будет стучать в их дверь. У Эдгара не останется выбора.

Он с яростью начал царапать пером по пергаменту, его почерк был резким, угловатым, полным невысказанной угрозы. Арманд смотрел, как чернила ложатся на бумагу, словно капли яда. Каждое слово в этом письме было ударом по его самолюбию.

Герцог Де Рош закончил, с силой дунул на чернила и, посыпав их песком, сложил лист, запечатывая его сургучом. Он прижал перстень с гербом так, будто хотел прожечь бумагу насквозь.

Мужчина дернул за шнур колокольчика, и в кабинет, почтительно поклонившись, вошла служанка, не поднимая глаз.

— Это письмо для графа Эдгара Делакур, — проскрежетал Оливер, протягивая ей конверт. Его пальцы сжимали бумагу так крепко, что костяшки побелели. — Оно должно быть доставлено утром. Ровно с первым ударом колокола на центральной башне. Поняла? Я не хочу, чтобы у этого упрямца было время на раздумья или, боги храни, на то, чтобы послать нам письменный отказ. Он должен получить его именно завтра! Если возникнут проблемы, виновные поплатятся местами. Ясно?

— Слушаюсь, ваша светлость! — служанка, дрожа, взяла конверт, прижала его к груди и, более не говоря ни слова, выскользнула в коридор, словно тень.

Дверь закрылась. В кабинете воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым, хриплым дыханием Оливера Де Роша. Он откинулся в кресле, уставившись в потолок. Его взгляд был полон холодной, безжалостной решимости.

Арманд стоял на месте, ощущая, как по телу разливается ледяная волна предчувствия. Завтра. Все решится завтра. И единственной мыслью, горящей в его мозгу, была не надежда, не тревога, а жгучее, всепоглощающее желание — чтобы настал день, когда он посмотрит в глаза Элайны победителем, видя в ответ осознание своего положения, страх и покорность.