Не женское дело. Хозяйка мебельной фабрики

Глава 27. Няня, ты уволена

Тягостное ожидание затянулось более чем на два часа.

— Глаша! А что там, коней-то нет? Аннушка не вернулась? — Марья Назаровна не вытерпела и крикнула вниз.

— Прибыли! Прибыли. К чёрному ходу-то подъехали с сундуками, но Аннушки Ивановны нет. Говорят, на фабрику уехала ранним утром. А Прасковья Антиповна вернулась. Не хотела, но ваш приказ исполнила.

Горничная поднялась на этаж, отрапортовала и снова помчалась вниз, помогать с разгрузкой. Переносить вещи молодой хозяйки в её давно пустующую комнату.

— О, господи! Развелась и всё равно поехала…

Марья вдруг замерла у зеркала, глядя на своё удивлённое лицо, слегка постаревшее, чуть осунувшееся за бессонную ночь, но не потерявшее былого очарования. Вот и Аннушка долго будет красивой и стройной, только бы она не оказалась беременной от Савелия. Именно эта мысль сейчас гложет материнское сознание, как собака гложет кость, до самого костного мозга пронимает.

— Или, он переписал-таки на неё фабрику? Ну в таком случае наша дочь превзошла всех нас, — довольно прошептала своему отражению и поспешила чинить допрос няне.

— Прасковья Антиповна, оставь вещи, Глаша всё разберёт сама. Ты мне-то расскажи, ну…

Няня нехотя отдала две картонки со шляпками Глаше и молча прошла в кабинет хозяйки.

— Ну что там? Он на неё фабрику записал? Она, часом, не беременная? С чего вообще этот сыр-бор начался? К нам эта лярва приезжала, сестра Егорова, про какой-то букет заикнулась.

— Ой, в могилу меня сведёте, право слово, в могилу. Помру, на вашей совести будет сия смертушка лютая, — Прасковья вместо прямых ответов решила потянуть время и обдумать, да что тут думать, делу уже хитростью не поможешь.

— Няня! Не гневи! Говори как есть. Я ведь знаю, как ты прониклась симпатией к этому мужлану Егорову. Но ты же посмотри на ситуацию. Вот чем всё это обернулось…

— Любит она его…

Процедила Прасковья и снова умолкла, вызывая раздражение Марьи.

— Да кого, Модеста?

— Савелия любит. Но вашими усилиями, всё коту под хвост. Радуйтесь, Модест вчера ночью ей букет прислал, судя по оставшимся лепесткам на подоконнике, алые розы, да записку, что приедет сегодня руки у вас просить. Только так и можно уладить дело с дуэлью этой. Больше ничего не знаю. Помилуйте, не пытайте. Анна расстроится, что вы меня забрали.

— Не расстроится, наоборот. Пусть так, пусть ложка дёгтя есть, но зато станет моя доченька графиней. А ты ничего не понимаешь, глупости городишь.

Няня вдруг позволила себе лишнего, махнула рукой, мол, делайте что хотите, только отстаньте. И вышла из комнаты Марьи, прекрасно понимая, что на этой голове, что кол чеши, что дуб пили, а толку не добьёшься.

— Вот кто мне дочь попортил! Ну, няня, со своими старорежимными взглядами, надоела. Отправлю тебя в деревню…

Прасковья вернулась и понимая, что терять нечего, резанула по живому, ведь столько лет жила в этой семье. Как родная стала, Аню подняла…

А благодарности не дождалась…

— Сама уеду, надоели вы мне, надоели. Прям сейчас и соберу вещички. Там со старым Фомой, да Авдотьей спокойнее свой век доживу.

— Вот и поезжай, раскольница! Давно надо было сослать.

— Расчёт давайте за три месяца и уеду!

— Смотрите на неё, расчёт. Ладно, проси у нашей экономки, а, кстати, у Егорова харчевалась последнее время, вот у него и проси расчёт.

— Ах вот как? Да он порядочнее вас, всего вам хорошего, к нему и вернусь. Авось не прогонит!

Внезапно нашла коса на камень, этот крикливый женский скандал услышали все домочадцы. Особняк замер, предчувствуя новый шторм, какой простым рукопожатием и прощением вряд ли закончится.

Расстроенная Прасковья зашла на кухню проститься с товарками, понимая, что в этот дом ей путь заказан. Зная дурной характер Марьи, примирения ждать бессмысленно.

— Мне собраться, только подпоясаться! Не нажила себе богатств. У Егорова гораздо вольнее жизнь была, у него и останусь, ежели что. Только вот Аннушку жаль, как она одна-то, да без меня в этом доме. Мамаша её со свету сживёт… Ежели что, подмогните девоньке, может, записочку, может, какую-то просьбу…

Если уж с нянюшкой так, всеобщей любимицей…

То всем остальным от Марьи Назаровны пощады ждать не придётся.

— Мы Анне Ивановне бы помогли, да место жалко. Сама понимаешь, ежели тебя хозяйка выставила, то нас и подавно выкинет. А тут и крыша над головой приличная, и доход неплохой, — горничная быстро приняла сторону хозяйки.

— Понятно всё с вами, ну что же, того и следовало ожидать. Ладно, счастливо оставаться…

Раздосадованная Прасковья поджала губы, отряхнула руки и поспешила в свою комнатку, собрать вещички и написать записочку Аннушке.

— Непросто тебе, девонька придётся. Мамаша всё просчитала, все клинья выбила, теперь осталось ей дождаться женишка и всё…

Проворчала, вздохнула, забрала свои вещи и спустилась на первый этаж.

— Глаша, хотя бы записочку от меня прощальную Анне отдай, уже не прошу ничего эдакого.

— Записочку можно, ты бы няня поспешила, вон на пороге уж новый жених. Карета графская подкатила, сейчас начнётся. Ой! Упаси нас бог…

— Да уж…

Няня сунула записку с новостью, что перебирается в особняк Егорова в карман передника Глафиры и поспешила убраться с дороги, а то кажется, сейчас сама хозяйка кинется красный ковёр стелить, да хлебом-солью встречать долгожданного гостя…

В парадной послышалась суета, шум открывающихся дверей и голоса.

Дом Шелестовых встрепенулся, очнулся после пугающего оцепенения и ожил радостным шумом, каким обычно встречают самых дорогих гостей. Марья Назаровна не сдержалась, сама побежала встречать сердечного друга, словно это ей сейчас сделают самое долгожданное предложение руки и сердца. О котором она мечтала так долго, что и подумать страшно.

— Глашка, зови Ивана Петровича и попроси его побольше улыбаться и поменьше говорить. А потом подать чай, да в самой лучшей посуде, и печенье, то самое, моё любимое.

— Но, прошу прощения, а как я барину-то посмею указать, ой…

— Скажи, что это мой приказ, иначе, — Марья показала кулак испуганной Глаше и та умчалась в кабинет к хозяину, умолять того не сетовать на обстоятельства, и принять дорогого гостя с подобающими почестями, так, мол, велено передать от госпожи…

Через несколько секунд парадная лестница милого особняка Шелестовых расцвела огромным букетом нежно-розовых роз, сияющими улыбками гостя и встречающей делегации.

— Милости просим, гости дорогие! — звучным голосом приветствовала хозяйка.

— Добрый день, а Аннушки нет? — дрогнувшим голосом спросил жених.

— Увы, она в отъезде, но домой уже вернулась, скоро вы встретитесь, ах, мои дорогие, как я ждала, как ждала этого момента. Господь услышал мои молитвы! Услышал…

— Сударыня, прошу меня извинить, но, учитывая обстоятельства, перед тем, как Его Сиятельство произнесёт долгожданные слова, я вынужден внести ясность в ситуацию.

Марья поморщилась и уставилась на полноватого, и слишком серьёзного сопровождающего.

— Простите, а вы, собственно, кто?

— Я, собственно, старший адвокат графа Орлова Андрея Романовича, Густав Толле.

— О, боже мой! — выдохнул папаша Шелестов и стёр со лба блеск пота. Один из лучших адвокатов на пороге дома – считай год счастья не видать, выжмет, обдерёт козёл как липку. Но в такой ситуации выбирать не приходится. — Полагаю, что вы желаете пройти в кабинет и провести переговоры относительно дела?

— Так точно. А уже после все наши романтические цели, таково условие графа Андрея Романовича Орлова.

— Пройдёмте, — скованно, безрадостно Иван Петрович указал на дверь в кабинет, Модест вдруг потускнел и проследовал за адвокатом. Замкнула «траурную» процессию Марья Назаровна. Не такого она ждала предложения, совершенно не такого. Но не в её положении выбирать.