Не женское дело. Хозяйка мебельной фабрики

Глава 41. Савелий. Век без счастья (1 илл)

Савелий Сергеевич сначала очень удивился, тому, что Прасковья вернулась в его дом и попросилась на работу, а потом и огорчился.

Анны нет, а няня осталась. Теперь каждый раз, видя, пожилую женщину в своём особняке, ему придётся вспоминать о своём безумном, глупом упущении.

— Упущении? — произнёс это непростое слово вслух, стоя перед зеркалом в просторной уборной, и задумался. Почему-то именно сейчас, размышляя наедине с самим собой, вдруг начало проясняться «дело» и события последних дней.

«Упущение» – обиднейшее слово в этой ситуации. Ведь всё самое ценное было в руках, стоило лишь немного постараться. Будь она беременной или матерью его ребёнка, то…

А стоило ли стараться?

Ведь началось-то всё не так благостно, как мечталось.

Пришло время жениться добру молодцу, дольше тянуть уж невозможно, и дела тому более не оправдание, разве только образ жизни подкачал. Ведь у него женского общения кот наплакал горючими слезами. Только сестра, да её навязчивая подруга.

По балам такие, как он, не гуляют, в ресторанах не засиживаются. Встретить ту самую, единственную нет возможности, как ни крути.

Сваха быстро подобрала кандидаток, устроила ненароком смотрины, и Анна приглянулась более всех, красота в ней редкая, жаркая. Женился скоропостижно, по своему обыкновению делать всё быстро и решительно, девица понравилась, надо брать, а не рассусоливать.

Папаша расхваливал, да обманул, ничего путного Анна из себя не представляла, даже слушать не хотела, жила у него как постоялица, на отдельном этаже с няней и всячески избегала общения.

А подарки принимала, как должное, с кратким: «Благодарствую, положите вон там!».

Последняя надежда растаяла после единственного объяснения, когда на его претензию заявила, что любит другого и ей всё одно, либо прозябать вот так замужем, либо в Фонтанку вниз головой. Потому что общество считает её третьесортной купчихой, а это позор, от которого не отмыться, хоть всё мыло изведи. Только из уважения к родителям, она ТЕРПИТ ненавистного мужа рядом. А уж спать в одной спальне…

Вот такой «пинок» в пах, ни больше, ни меньше.

Лютая ненависть от самой прекрасной женщины, какую он когда-либо видел в своей жизни.

Время ничего не изменило, сделалось только хуже, неделю назад, он сам основательно задумался о разводе. И даже ненароком начал подыскивать подходящие слова, чтобы как-то без скандала обсудить с Иваном Шелестовым невозможность продолжения совместной семейной жизни с его дочерью. Да и не семья — это вовсе.

Брак фактически не консумировали, но для общества они жили в одном доме, посему такое оправдание развода не признаётся.

Взять жену силой, не в его правилах, стерпится-слюбится, тоже не сработало.

Последний скандал доконал всех, даже няню. Всё вышло за грани не только приличия. Но и великого мужского терпения. И он в сердцах крикнул Анне вслед: «Я готов был на всё для тебя, вообще всё, но ты всё равно упорно выбираешь чёрт-те что!»

Анна вернулась и внезапно повзрослела, за доли секунд, словно ей небесная канцелярия мгновенно засчитала лет десять на счёт жизни, с болью посмотрела в лицо мужа и спокойно произнесла убийственные слова:

«Ты не понимаешь, это не выбор, я умереть готова, но только бы с ним… Ты просто не знаешь, что такое любовь…».

Через день снова скандал, и уже основательный по всем правилам с битой посудой, слезами и требованием вернуть свободу. Разводу быть!

С этого момента сожаления о разводе с Анной улетучились, развеялись как дурман, осталось только чувство облегчения, словно избавился от слишком проблемного актива.

Так думалось ровно до того момента, как жена очнулась после непонятного приступа и назвалась совершенно иным именем. Чудо, уносящее разум в запредельное состояние мистического постижения вселенной, о котором он по молодости начитался, да так и не познал. До того момента, когда впервые взглянул в глаза Алёны…

Однажды слышал, но в дружеской компании, что есть такие странные люди, какие вдруг начинают утверждать, что пришли из иного мира. А после их всегда ждёт обвинение в сумасшествии и долгое принудительное лечение.

Анна мгновенно изменилась, как актриса в театре, отыграв травести-роль девочки-подростка, стёрла с лица грим, изменила голос, взгляд, манеру двигаться. И самое важное, изменила манеру мыслить.

Серьёзная, испуганная женщина, не понимающая, что произошло, и как себя вести в реальной жизни, потому что у неё лично нет ни единой инструкции к применению, кроме советов няни и собственного огромного опыта, какой для неё сейчас скорее обуза, нежели подспорье.

Неприятное ощущение тревоги проскрипело когтистой лапой по натянутым нервам. Анна-Алёна совершенно точно именно такая душа. И она своим явлением изменила всё, всё поставила с ног на голову. Хоть бы немного пораньше, хоть на неделю…

Воспоминания безжалостно выворачивают наизнанку душу. Впервые с ним случился катарсис, никогда бы не подумал, что способен на такие глубокие и болезненные чувства. И внезапно понял, о чём говорила настоящая Анна, с любовью действительно нельзя справиться. Она не спрашивает личного дела, характеристик и рекомендаций.

Любовь случается. И с этим ничего невозможно поделать.

Он полюбил Алёну, в одно мгновение, когда она так посмотрела на него…

Долгий выдох, вспомнил и не смог справиться с эмоциями, ударив кулаком по раковине, злясь на себя, как на последнего идиота…

Теперь приоритеты в жизни сместились, да не сместились, а развернулись на сто восемьдесят градусов, но поздно. Время упущено.

— Вот оно! Упущение. Тогда в комнате, я должен был её поцеловать и не остановиться, у нас всё было бы иначе. Алёна, как дар для меня, за месяцы мучений с Анной, и я упустил её. У-П-У-С-Т-И-Л!

Вдох, выдох…

Щемящая боль утраты сильнее сдавила сердце.

Граф, будь он хоть толику разумным, не упустит такую женщину. Они найдут рычаги воздействия, вынудят и заставят её сказать: «ДА!» перед алтарём. Во всех газетах уже растиражировали новость, что шуточная дуэль произошла, Анна Ивановна показала не дюжие способности к стрельбе, и счастливый, влюблённый жених объявил, что свадьба случится в ближайшие недели.

Хуже этих слов, сейчас, наверное, сложно придумать хоть какие-то другие слова и повод для огорчения.

Анна-Алёна потеряна навсегда…

Неспешно привёл себя в порядок, оделся к завтраку, повинуясь многолетней привычке, но совершенно без желания.

Зачем всё это, зачем мельницы, фабрики, если рядом не будет её…

— Я влюбился по-настоящему, как мальчишка. Вот тебе и сухарь… Размяк. Нет, с Анной я не был честен, я не любил её так, как полюбил Алёну. Всё бы отдал, всё, только бы она осталась со мной…

Улыбнулся, но в глазах защипало.

Никогда бы не подумал, что потерять свою любовь настолько больно.

— Савелий Сергееви-и-и-ич? Завтрак-то-о подава-а-а-ать? — из коридора послышался протяжный голос Акулины.

— Да, но немного, аппетита нет.

— А как же, там Лидия приехали-с, со своей приятельницей! Говорят, дело срочное у них. Прям на завтрак… (заявились…) — зло прошептала, но хозяин услышал.

— Чёрт! Не успел сбежать, — проворчал тихо, прикинул возможность выйти через чёрный ход, но это уж совершенно некрасиво, вздохнул и громко ответил. — Спроси сестру, будут ли завтракать, и предупреди, что у меня дело в коллегии, посему через десять минут уезжаю.

— Слушаюсь! — крикнула, убегая «привечать» гостей. Теперь понятно, почему Прасковья отправила Акулину, сама, поди, у себя закрылась. Нападки от Лидии мало кому удаётся пережить, не потеряв самообладания, и не скатиться на грубость. Уж сестра умеет вытрясти душу.

Взял бумаги, газеты, всё засунул в большой портфель и поспешил вниз, с одной лишь целью, отделаться от навязчивых гостей. И не только отделаться, но и выразить своё негодование, а также «обрадовать» новой расстановкой приоритетов.

— Ах, Сава, милы мой! Дорогой! Как ты? — Лидия в неизменно траурном наряде сидит с Валентиной на просторном диване, взявшись за руки, и с таким видом, словно принесли скорбную весть о кончине родственника, от которого зависит их жизнь, как вся жизнь на Земле зависит от Солнца.

— Доброе утро, Лидия Сергеевна, Валентина Осиповна, у меня всё нормально, но чем обязан. У меня сейчас всего несколько минут на завтрак, а после надо срочно ехать в комитет по иностранным делам.

— Ты собрался уехать за границу? Бежать от позора? Нет, не пущу! — сестра вскочила, вцепилась в рукава пиджака и так посмотрела в глаза, как не может посмотреть даже самая голодная собака.

— Это по делам мельницы, я заказал некоторые механизмы, и их нужно зарегистрировать до того, как они прибудут на пограничный пост. Достаточно ли объяснение? Прошу простить, дамы, я завтракать. Дел неизмеримое количество. Присоединяйтесь.

Лидия пропустила все слова мимо, её заклинило на одной мысли, и она уже не может сойти с этих узких рельсов, так и мчит вагонеткой под откос:

— Но как же развод? Это же позор. И ты ещё умудрился привезти эту…

— Кстати, об этом. С чего это ты, дорогая моя сестра, возомнила себя хозяйкой в моей собственности? Этаж в доме купил я для того, чтобы ты была хоть толику независимой. Но квартира, в какой остановилась Анна – моя. М О Я! И ты устроила всё, чтобы выгнать мою жену, хорошо, уже не жену, но компаньона из моей же квартиры. Наговорила гадостей, зачем-то приезжала в дом к Шелестовым, не разобравшись в деле и его нюансах, тем самым совершенно всё запутала и испортила.

Савелий освободился от цепких рук сестры, и, не стесняясь Акулины, которая поспешно расставила на столе чашки и кофейник, продолжил строжайший выговор.

Также не стесняясь, Лидия продолжила скатываться в бездну скандала с единственным родным человеком, не понимая, что давно пора остановиться:

— Она позорница! Ты не знаешь, я видела её поцелуи с графом, сразу после свадьбы. Вашей свадьбы. Она мне тогда сказала, что ненавидит тебя, и…

— Я обо всём знаю. Это брак – часть делового партнёрства, — неожиданно для себя Савелий соврал, и даже глазом не моргнул. — Сейчас Анна и её отец — мои деловые партнёры, я собираюсь заручиться поддержкой Ивана Петровича.

— Но она…

— Даже если она выйдет замуж за графа, то, во-первых, тебя это не касается, во-вторых, да, я огорчусь, а в-третьих, она достойна быть аристократкой, и тебе тем более не стоит сейчас нагнетать вокруг её имени неприятную атмосферу. Достаточно, что это делает кое-кто другой. Посему, очень прошу, либо вы пьёте со мной кофе и потом продолжаете заниматься своими делами, не вмешиваясь в мои. Либо уезжай, позже встретимся и поговорим о текущих делах, их тоже накопилось. Я не могу теперь поддерживать тебя, как раньше. Так что придётся тебе рассчитывать на свои силы, думаю, что, сдавая три полноценных квартиры на этаже, ты сможешь продержаться, пока у меня сложные финансовые времена.

— Ты лишаешь меня содержания? Вот так мстишь?

— Я скоро закрою на реконструкцию мельницу…

Лидия вспыхнула негодованием, снова подошла ближе, подняла палец и погрозила брату:

— Это отговорки. Мстишь родной сестре за то, что я защищаю нашу фамилию от позора, какой устроила эта твоя профурсетка. Стреляется она! Графиня чёртова. Баба пошлая!

— Лидия, уймись!

— Я знаю, что ты задумал. Знаю! Но у меня тоже есть права на мельницу, и я не позволю тебе привезти на неё сатанинский агрегат! Через суд запрет поставлю!

— Да, есть, но сейчас она нуждается в реконструкции. У тебя больше нет прав на деловые активы! Дело решённое, не хотел говорить раньше времени, но ты вынудила! — Савелий прорычал так, что Лидия поморщилась, быстро взглянула на подругу и окончательно перерубила все мечты и чаяния испуганной подруги, та сидит и что-то беззвучно шепчет молитвы, не зная, какое ещё вмешательство остановит надвигающуюся катастрофу.

— Ну ещё пожалеешь, и когда жареный петух в опу, клюнет, когда останешься один, никому не нужный, приползёшь к моим детям, и ко мне за помощью. А не будет её, не будет, помощи-то. Не я от тебя отказываюсь, а ты сам! Ты мне более не брат! — последние слова сорвались на скрипучий хрип, Лидия превратилась в остервенелую ворону, не знающую пощады.

Валентина Осиповна, никогда ранее не видевшая свою подругу в гневе, прижала расшитую бисером сумочку к груди и смотрит, то на Савелия, то на Лидию с испугом, не зная, как заткнуть подруге рот, чтобы та окончательно не разрушила последний мостик надежды, от неё к сердцу Савелия.

— Лидочка, угомонись, ну что ты, право слово. Ну! Наговорите в гневе не бог весть чего, а после как? Дружно надо жить, дружно! — распевно, как в церковном хоре затянула тоненьким голоском Валентина, пытаясь удержать подругу на краю пропасти, но Лидия унаследовала характер маменьки и деда, рубить сплеча и ни в чём себе не отказывать.

— Валентина, пойдём, видишь, какого тюфяка ты любила и любишь, всё для него, а он готов ботинки рыжей мымре лизать. Тьфу.

Савелий тоже внук своего деда, ответил, не задумываясь и наотмашь:

— Спасибо, что предупредила. Уезжай, сейчас же! — его лицо вдруг приобрело резкость, словно инженер, острым карандашом набросал чёткие линии, остро, жёстко. Но суровым видом Лидию уже не пронять.

— Век тебе счастья не видать, всю свою жизнь спускаешь, и меня с детьми по миру… Ну да силы великие не допустят, покарают. Вот тогда ты поймёшь истину-то!

— Не преувеличивай, у тебя целый этаж, и, похоже, даже моя квартира тоже, потому как замок ты сменила, теперь даже я туда войти не смогу. Не строй из себя обличительницу порока, дорогая сестра, ты сама знаешь свой грех, не хотел говорить об этом, но ты и святого вынудишь напомнить. Всё, уезжай, вас ждёт карета, а меня контора. Всего хорошего, сегодня тебе привезут новые бумаги о собственности.

Лидия схватила за руку испуганную Валентину, и, не обращая внимание на её мольбы о мире, увлекла за собой на выход. Не переставая сыпать проклятьями за отказ в финансовой помощи сиротам, племянникам и себе несчастной, всеми покинутой женщине…

Савелий стоя выпил остывший кофе, откусил свежей сдобы с кремом и поспешил по делам. Скорее окунуться в рутину и забыться. И сделать то, на что сейчас вынудила его сестра, переписать завещание и новое условие партнёрства, не зависящее от семейного положения, потому что сейчас в этом мире есть только один человек, кому он безгранично доверяет, как себе.