Не женское дело. Хозяйка мебельной фабрики

Глава 42. Свидание не задалось

— Ну, как? — не успела я перешагнуть порог «родного» дома, как Марья Назаровна ринулась навстречу прям как малыш, ждущий прихода Деда Мороза, боюсь предположить, что она так и сидела на ступенях.

Пожимаю плечами, не сразу сообразив, что ответить. Мы с Андреем Романовичем за последний час говорили на слишком серьёзные темы и мой мозг не сразу осознал, что я уже дома и пора окунуться в бренность мещанского бытия.

— Добрый вечер, всё нормально…

— Нормально? Ты приехала в шикарном экипаже…

— Да, я провела всё время в библиотеке Его Сиятельства, пока Модест уезжал на стажировку в Тайную канцелярию, я занималась с книгами, потом мы с Андреем Романовичем пили чай и много разговаривали…

Я всегда порицала ёрничество и богохульников, но сейчас, увидев огромные благостные слёзы на счастливейшем лике Марьи, почему-то сравнила её с мироточащей иконой. Никогда бы не подумала, что всё, что со мной произошло, может вызвать экзистенциональный экстаз, сравнимый с божественным чудом.

Через несколько секунд, придя в себя, матушка обняла меня и прошептала:

— Я знала, знала! Ты молодец, но как, однако, умна. Ведь адвокатишка же сказал, что свадьбы не будет, а ты в самое логово пролезла, да и вскружила голову папаше…

— О МОЙ БОГ! Вы с ума сошли? Я никуда не лезла, хотела проехать в книжный, но Модест меня уговорил, будь у меня деньги с собой, сама бы взяла карету…

Отстраняюсь и смотрю на неё с ужасом. Если «родная» мамаша так думает о своей дочурке Аннушке, то ровно также подумают и все остальные.

Господи, не мир, а серпентарий.

— От счастья! От счастья, доченька… Чудны дела твои, Господи, ох как же благостно на душе. Ты больше не мещанка…

Не в силах терпеть эту откровенную дурь, обхожу её стороной и бегом в свою комнату, пока не наговорила чего-то совершенно лишнего.

С меня сейчас станется.

Дверь пришлось закрыть и подпереть стулом, подозреваю, что дубликаты ключей есть и у маменьки, и у экономки.

Отдышалась и чуть позже впустила только Глашу. Позволила ей помочь с одеждой, причёской и «заказала ужин в номер».

— Не могу пока общаться с Марьей Назаровной, её восторг выбивает меня из равновесия.

— Подам сюда, ещё какие-то распоряжения будут?

— Да, после ужина я напишу письмо няне, завтра отнеси ей, деньги на карету я дам.

— Конечно, госпожа! — склонила голову и присела в книксене.

— Это что ещё такое? Ты же утром запросто со мной общалась…

— Вы невеста графа, на такой карете подъехали, что голова кругом. К вам теперь только так, госпожа. Я пойду, ужин ещё разогреть нужно, — прошелестела словами и снова присела.

Вот что с людьми делает статус…

Аристократы недаром выбивали себе преференции столетиями, теперь пожинают плоды. Странно, что Воропаев посмел сделать гадость Модесту, очень странно, по сути, если титул настолько защищает, то теперь уже одного нашего слова достаточно, чтобы посадить придурка на место, заставить принести публичные извинения, и заплатить…

Некогда думать об этом, нужно срочно написать письмо, а то завтра времени может и не быть.

Написала подробное сообщение Прасковье, и после ужина отдала Глаше с довольно крупной купюрой, пусть расстарается и отнесёт пораньше.

А сама ещё немного поработала, крикнула матушке через дверь, что очень устала и попросила пока оставить меня в покое.

Как ни странно, но она безропотно согласилась с требованием и отступила.

— Хорошо быть графиней, очень хорошо, теперь мои личные границы уважает даже Марья, хотя бы не приказала ломать дверь, и то хорошо.

Проворчала, глядя на себя в зеркало. Вспомнила чаепитие с графом и поняла, что тот уже не отступится. Он сделает всё, чтобы я досталась его сыну. Так и сказал, что решит все вопросы, и в том числе с нахалом Воропаевым. Показательная порка время от времени требуется для таких выскочек.

Это он явно намекнул, что и меня тоже будет ждать показательная порка, если я откажусь от руки и сердца его лапочки-сыночка.

— Жесть…, — проворчала и уснула, словно не было дуэли, знакомства с графом старшим, вообще ничего такого, отчего у нормальной девушки случился бы приступ счастливой, волнительной бессонницы. Может быть, в ароматный сбитень, по научению мамаши Глаша накапала снотворного? С них станется…

Утро прошло типично для этого неспешного мира, я успела сделать упражнения, наконец, распаковала вчерашний подарок оружейника, ещё раз покрутила в руке и сделала долгую стойку, надо бы тренировать руку, кто его знает, может быть, это не последние мои стрельбы.

Завтрак, сборы, и, как сказала Марья, девица должна быть всегда готова к выходу в свет, жених может приехать в любой момент.

— Мы не договаривались вчера.

— Мало ли, он от тебя без ума примчится, вот это бы платье, оно так освежает…

Маменька ворвалась в спальню вместе с Глашей, осмотрелась, и сама выбрала наряд.

— Нет, оно слишком фривольное, графини в таком не выходят в свет. Выберу вот это синее, — решительно отвергаю платье «сахарная вата» и выбираю ещё более скромное синее платье, в стиле «ампир», хотя бы без корсета, и к нему полагается небольшое бархатное болеро, какое весьма кстати в ветреную погоду. Марья лишь пожала плечами, видимо, мои успехи для неё значат больше, чем её собственное мнение о нарядах.

— У меня сегодня день приёмов, думаю, что приедут все подруги. Если ты останешься дома, то я приглашу, и ты обязана будешь спуститься, провести с нами время и без всех своих заумных заскоков, они видать, хорошо действуют на графов, но с нашим кругом нужно попроще, чтобы не возомнили тебя зазнайкой.

— Они и так будут считать меня зазнайкой. Если останусь дома, то непременно зайду на вашу вечеринку, — стараюсь не дерзить, но получается с трудом. Действительно, зазнайка, а я всего лишь пытаюсь скрыть раздражение, ненавижу, когда мои личные границы вот так бесцеремонно попирают.

— Вот и умница! — дежурный чмок в щёку, и Марья Назаровна, шепнув что-то резкое Глаше, вышла, окрылённая нашим неимоверным успехом.

Подумать только, я уже с нетерпением жду Модеста, только бы сбежать из благочестивого дома.

И жених не подвёл.

Примчался в тот самый момент, когда я так удобно устроилась за набросками диванов-трансформеров. Пришлось быстро всё собрать и спрятать в комоде, надеть болеро, романтично накинуть длинный белый палантин, шляпку, перчатки и сумочку с деньгами на всякий случай, если придётся сбежать от жениха, то смогу сама нанять карету.

Марья не успела пропеть все дифирамбы жениху, как я уже по-девичьи бодренько, чуть вприпрыжку спустилась по ступеням, пролепетала что-то нежно приятное, ещё раз умилив матушку, и поспешно вышла на улицу, даже букет не успела забрать. Удивлённый Модест за мной.

— Извините, нам лучше быстрее уехать, сейчас приедут её подруги праздновать мою победу, я не хочу, чтобы они нас рассматривали. Как говорит няня, потом замучаемся от сглаза умываться.

— Хм, узнаю свою Анну! Хорошо, я только рад быстрее уехать. Но куда?

Он помог мне подняться по кованым ступеням дорогой кареты, и пока я устраивалась на сидении, ещё раз спросил: «Куда едем?»

— А разве у Вас нет плана?

— Мой план провести с тобой этот день, не весь, а лишь до обеда, после у меня снова стажировка. Так куда бы тебе хотелось? Парк? Музей?

— А нет ли большого торгового магазина? Такого, где собрано всё…

— О! Ты действительно потеряла память? Торговый центр «Северная звезда» твой любимый, ты же часами там с приятельницами гуляла…

— Торговый центр? Прям так и называется? И насколько он большой? — я удивилась до состояния «женский паралич», это когда в витрине увидела шикарный наряд, какой ей не по карману, и замерла, не в силах отойти. А потом классика: кредит, долги, и наряд уже не кажется таким уж восхитительным и сидит ужасно…

Пока я прихожу в себя от новости про местный ТЦ, Модест крикнул кучеру место назначения, и сам уселся в карету рядом со мной, взял руку и улыбнулся, когда карета, плавно качнув нас, помчалась в ТЦ «Утренняя звезда».

— Очень большой! Да, душа моя. Я всё время забываю о той беде, что с тобой случилась, прости…

Улыбаюсь, а сама не понимаю, как сейчас себя вести, расстались мы вчера не на самой хорошей ноте.

— Возможно, это и к лучшему, всегда есть то, о чём хочется забыть, а у меня такая привилегия случилась.

— Но ты забыла и мою любовь к тебе…

Модест включил режим «обольщения» на полную, уж так посмотрел, улыбнулся, просто «айдол» из корейских дорам. Каких же усилий стоило сдержать себя в рамках приличия и не подколоть его.

— Ты вчера произвела неизгладимое впечатление на моего отца. Как тебе удалось? Он на женщин обычно смотрит с некоторым пренебрежением.

Улыбаюсь, вспоминая, как на меня смотрел Андрей Романович, и да, пренебрежение ощущалось, но лишь чуть-чуть. И сыну очень далеко до харизмы отца.

— Он сначала познакомился с моими записями и зарисовками. А уже потом со мной. Случайно получилось, и я не собиралась производить впечатление. Но, кажется, и вы, и маменька уверены, что я действую согласно какому-то лишь мне понятному плану.

— А это не так?

Улыбаюсь, но с толикой кокетства.

— Так, вот только цель у меня совершенно иная и вы о ней знаете.

— Работать на фабрике? Это не цель, это женский каприз. И я знаю, почему ты на меня злишься.

— Почему? Я всё забыла, напомните, окажите такую милость.

— Неважно, теперь мы официально помолвлены, и мой отец сам настаивает на скорейшем венчании. Через день-два начнутся приготовления к свадьбе. И все твои мечты и планы сведутся к простому женскому счастью, какого ты получишь сполна.

Готова поклясться, я услышала нотки разочарования в его голосе.

Неужели передумал?

— А ты уже не хочешь? — внезапно обращаюсь к нему на ты и говорю тише. Ещё один момент истины, от которого всё зависит и моя жизнь, и моё будущее, и то, с кем я его проведу в этом мире.

Модест вытянул ногу, словно она затекла от неудобного сидения в экипаже, а потом резко и грациозно пересел на сиденье напротив, слегка наклонился вперёд, долгим взглядом сканировал меня, и, наконец, признался:

— Ты была моим бунтом, моим протестом, моей волей к свободе. Твой весёлый нрав, живость, всё это заставляло моё сердце биться сильнее, но ты изменилась. Отец сказал, что повзрослела и стала эталоном женской мудрости, красоты и всех прочих благодетелей…

— А тебе нужна шальная, взбалмошная девчонка?

Наш разговор вдруг вышел на тот уровень доверия, какой я так давно ждала. Только бы карета не остановилась.

— Ты всё правильно поняла.

— Тогда позволь уточнить, что для тебя означает слово «бунт»? Разве желание работать, не является настоящим бунтом? Или наши понятия бунтарства слишком разнятся?

Понял, что я смогла подловить его на нюансах, и логика его понятий и правда несколько хромает, но оказалось, что это только для меня работать и проявлять свою независимость является бунтом. Для него бунт — нечто среднее между утехами, развратом и желанием совокупляться. Прям Бобик, ей-богу.

Но я снова ошиблась…

— Я кое-что пережил на Кавказе, очень неприятное, по сути, меня должны бы назвать героем, но не назовут, потому что в тех событиях есть и постыдные моменты. Есть и опасные. Они надломили меня не так, как других, нет. В целом всё хорошо, но я больше не пишу стихи. Ты меня вдохновляла, наши тайные встречи, страстные поцелуи и желание обладать друг другом. Я безумно хочу увидеть тебя голой, хочу провести пальцами…

— Кхм, пропустим это…

Едва слышно выдыхаю и прикрываю глубокое декольте палантином.

— Вот видишь, ты стала иной, ты не возбуждаешь меня больше. Но для службы, для достижения высочайших вершин в обществе, нужна такая, как ты. Но не мне. Отбрось свою скованность, отбрось эти постылые серьёзные речи, пусть твоя грудь вздымается трепетом и волнует меня. Пусть твой язык ласкает мой рот так, что я вот-вот задохнусь… Разбуди во мне страсть писать стихи.

Меня ошпарило его страстью, но не приятно, а наоборот, откровенность обнажила его суть. Он никогда не будет верным мужем, НИКОГДА!

Сегодня девочка Аня, завтра Паулина, потом Виолетта, ему всегда будут нужны музы.

Но его отцу нужна я! Чтобы крепкой, суровой рукой, держать мажора в рамках приличия, и как Сизиф толкать этот камень перед собой на самый верх социальной пирамиды Питирима Сорокина…

Андрей Романович —мудрый мужик, он мгновенно считал меня, понял, что только мне под силу это бремя.

Но я не хочу…

Такое поведение меня однажды взбесит, я заряжу пистолет, а потом каторга, тюрьма и зачем мне это всё?